Спящие холмы - Ирина Владимировна Скидневская

твёрдым покрытием, — в долину, постепенно затягивающуюся туманом. Ботинки Пита размокли от воды, опухшие ноги болезненно ныли. Подошёл автобус, осветил жёлтыми фарами остановку, и тут только Пит заметил, что он не один. В тёмном углу, по левую руку от него сидела женщина. Это была Дарина.

Она сильно изменилась, но Пит узнал её прежде, чем разглядел своим единственным глазом, — ёкнуло ставшее таким равнодушным сердце. Было зябко в мглистой вечерней темноте, а она сидела в открытых туфлях и коротеньком плаще, который съезжал с большого живота. Дарина поминутно его запахивала, а он всё равно соскальзывал. Она тоже узнала Пита, и бледное лицо её словно застыло.

В автобус она не села, хотя водитель, приглашая, дважды подал сигнал. Они посмотрели вслед красным огонькам, потом Пит пересел к Дарине поближе. Нельзя сказать, что он чувствовал какое-то особое волнение или его распирало любопытство. Просто когда-то она была самой важной частью его жизни, и сейчас появилась в тот самый момент, когда он пытался понять, как ему жить дальше.

— Привет.

Она нерешительно улыбнулась, поправила длинные золотистые волосы, по-простому зачёсанные назад и собранные в хвост.

— Здравствуй, Пит.

Они перекинулись парой незначащих фраз о погоде, и он задал ей самый важный вопрос, на который так и не получил ответа: почему?

— Ты помнишь наши свидания? Наши короткие вечерние посиделки? — тихо спросила она. — «Лучше всего, Дарина, металлические леса из стоек и ригелей, а крюки — самый надёжный крепёж…» Теперь я ещё знаю, как правильно расстилать раствор… делать кладку колодцевых систем… какие пластификаторы добавлять, чтобы улучшить качество раствора… А Юрас читал мне стихи.

Она отвернулась, чтобы справиться с подступившими слезами. Пит не замечал этого, при мысли о сопернике к нему на короткое мгновение вернулась давно ушедшая боль.

— Я видел, в зарослях карагача ты с ним, моя подруга, целовалась, — прошептал он и приложил руку к груди, к тому месту, где раньше жила птица. — Её здесь больше нет… может быть, только призрак…

Дарина испуганно посмотрела на него, но промолчала.

Хорошо, что они встретились, и у него появилась возможность спросить, думал Пит. Её слова многое объясняли. Тяжёлая работа так изматывала, что у него не оставалось ни сил, ни времени полистать книгу или просто подумать о чём-то ещё, кроме проклятых кирпичей. Да и не любил он тогда читать. В самом деле, у них почти не было общих тем для разговора. Он умирал от усталости, а она рядом с ним умирала от скуки.

— Ему заняться нечем, твоему Юрасику. Живёт на всём готовом, отчего бы и стихи не почитать? — скрывая смущение, грубовато сказал Пит. — Можно даже цветы подарить. Из папашиного кармана не жалко.

— Дарил.

— А я не дарил.

— Нет.

— Может, не успел! — огрызнулся Пит.

— Наверное, — легко согласилась Дарина.

— Но теперь-то, надеюсь, у тебя всё хорошо?

— Теперь хорошо.

Пит сделал паузу, чувствуя, что слишком далеко зашёл в своей злости и может пропустить что-то важное.

— Тогда почему ты сидишь здесь ночью, одна, с голыми коленками и животом, который лезет тебе на нос?

В его голосе не было насмешки или презрения, и это придало Дарине сил. Она выпрямила, как смогла, спину.

— Знаешь, Пит… я молодая и потому ещё глупая. Я думала, что деньги всех делают счастливыми. Что у богатых каждый день праздник, а сами они какие-то особенные — свободные, правильные люди… А у Юраса сначала песни поют, а потом на ровном месте скандал затевают. Ни одна гулянка не обходится без драки. Оскорбляют друг друга, мебель ломают, потом неделю мирятся, пьют за дружбу, и опять по новой… — Она не жаловалась, как другие женщины, — закатывая глаза и ломая руки, и Пит, освободившийся от любовных пут, которыми она когда-то крепко его спеленала, почувствовал, что она по-прежнему ему интересна. В ней был стержень. — Отец Юрасу сказал: зачем тебе жениться, раз она сама пришла? Он и послушался. Я у них вместо прислуги была, за стряпуху и прачку, а в благодарность только унижение и попрёки: ты и такая, ты и сякая. Ну, и ладно, пусть теперь живёт без меня, если ему так лучше. С сегодняшнего дня я у них… не служу. Но только за все свои мучения и за работу, я взяла… ну, в общем, прихватила с собой дюжину серебряных ложек… — Она похлопала по красной клеёнчатой сумке, лежавшей на скамье.

— Ого! Это же воровство.

— Плевать.

— А если в полицию сообщат?

— Я тоже молчать не стану, обо всём расскажу. То бишь про обвесы и просроченные товары. Знаешь, сколько у этих жуликов способов обманывать покупателей?

— Нашла, с кем воевать. У них же деньги, откупятся. И не говори то бишь.

— Почему?

— Дурацкое выражение. Старое и неприятное. Лучше то есть. Да в большинстве случаев можно и без то есть обойтись. — Дарину озадачила лекция Пита, но она кивнула, соглашаясь. — А ты чего здесь?

— К тётке собралась в деревню. Она у меня хорошая… только пьющая…

— Не понял. С родителями, что ли, поссорилась? Они же в тебе души не чаяли.

— Раньше не чаяли, а теперь видеть не хотят. Через брата передали, мол, уйдёшь от Юраса — дома не появляйся. Стыдно им за такую непутёвую дочь. — Дарина дружелюбно посмотрела на Пита. — Да ладно, хватит про меня. Сам-то как? Говорят, работу бросил. Не жалеешь?

Про глаз она деликатно промолчала. Пит был благодарен ей за это, он устал со всеми объясняться.

— Ничего живу, нормально. Ждёт тебя тётка-то?

— Вспомнила! Я же научилась, Пит! — Дарина тихонько засмеялась. У неё всегда был такой беззаботный смех. — Помнишь, как ты со мной мучился? — И она принялась негромко высвистывать незамысловатую мелодию, которой он когда-то пытался её обучить.

Он учил её свистеть, а она его — читать по губам. Её мать была глухонемой. И Пит тоже делал успехи.

Сидит беременная, без мужа, без крыши над головой, и радуется, что научилась свистеть… Пит смотрел на неё, такую расплывшуюся и непривлекательную из-за огромного живота и отёкших ног, и вдруг подумал, что это из-за неё переменилась его жизнь. Она заставила его страдать, но она же и освободила. Сейчас ему тяжело, но он ни за что не хотел бы вернуться туда, откуда ушёл.

— Знаешь, что у меня умерла мать?

На её лице впервые появилось жалостливое выражение.

— Да, Пит, слышала. Хорошая у тебя была мама. Сочувствую.

— Я могу пустить тебя в её комнату. Живи, мне не жалко. Зачем тебе ехать к этой пьянчуге? А там, глядишь, предки одумаются.