Корни Империи - Илья Коралин

Нужная запись нашлась ближе к полудню следующего дня. Вчера под вечер в один из торговых домов на Английской набережной заходил статский советник из Департамента горных и соляных дел. Имени наблюдавший служитель не записал, но описал полного седого мужчину в годах, у которого из-под расстёгнутой шинели был виден ведомственный мундир. В конторе посетитель пробыл меньше четверти часа и вышел один.

Через час Рунов был на Английской набережной. Старший приказчик сначала уверял, что ничего особенного не помнит. Через контору каждый день проходили чиновники, купцы и капитаны, а память служащего, как быстро выяснилось, особенно плохо работала там, где могла повредить хозяину.

Рунов выслушал объяснение до конца.

— Через час я всё равно узнаю, что мне требуется. Только тогда в донесении кроме вчерашнего посетителя появится ваше имя и пояснение, почему приказчик английского торгового дома предпочёл тратить время чиновника Министерства внутренних дел.

Память восстановилась. Вчера вечером посетитель передал небольшой запечатанный конверт и попросил приложить его к ближайшей корреспонденции в Англию.

— Где он?

— Ушёл утром, — признался приказчик. — В восьмом часу.

По времени выходило, что Рунов опоздал на несколько часов.

На улице с Невы дул мокрый ветер. На граните темнела снежная каша, у спуска к воде двое работников перекатывали под навес бочку и бранились из-за лопнувшей верёвки. На другом берегу в ранних сумерках проступали стены Академии.

Рунов остановился у экипажа. Теперь оставалось выяснить, что было в конверте. За этим Глеб Сергеевич поехал к отправителю сам.

* * *

В передней было почти пусто. Слуга принял мокрую шинель, перчатки положил на отдельный поднос и провёл гостя к кабинету. Из дальней комнаты тянуло кофеем и нагретой печной плиткой.

Хозяин встретил Рунова в домашнем сюртуке, застёгнутом до середины. На столе лежала раскрытая книга, рядом очки и карандаш. Он посмотрел сперва на Рунова, затем на кожаную папку под его рукой.

— Глеб Сергеевич, добрый вечер. Поздновато для служебного визита.

— Оттого я и пришёл к вам домой, Иван Платонович.

Рунов подошёл к столу, положил папку и вынул два листа.

— Взгляните.

Обручев скользнул глазами по первому листу, придвинул его ближе и надел очки. Почерк незнакомый, а вот слова были его. На втором листе он задержался у старого исправления: переписчик сохранил и зачёркнутое слово, и вписанное сверху.

— Списки с моих писем?

— Сняты до отправки.

Иван Платонович дочитал страницу. Рунов ждал вопроса или хотя бы заминки, но Обручев снял очки, положил лист рядом со вторым. Говорил он тем же голосом, каким десятилетиями обсуждал в канцелярии счета и отношения:

— Оригиналы, стало быть, дошли.

— Все.

— Давно вы читаете мою переписку?

— Достаточно давно.

И сразу вернулся к нынешнему делу:

— Вчера вечером вы были на Английской набережной. Сегодня утром ваш конверт ушёл вместе с почтой торгового дома. Что вы передали?

Иван Платонович посмотрел на лежащие перед ним копии.

— Златоуст. Бекетов, Аносов, Кавелин.

— О самой работе что-нибудь передали? Что делают, из чего, какого результата добились?

— Нет. И вот это, Глеб Сергеевич, гораздо важнее. Я и сейчас не знаю, что именно они делают в Златоусте, не знаю состава и результата. Мне хватило расходов, трёх фамилий и поездки государя.

— Вот что должно вас беспокоить. Не я. Со мной всё уже понятно. А то, чего мне хватило.

— Вам хватило потому, что через вашу канцелярию проходило слишком многое.

— Наконец-то вы сами это произнесли. Через мою канцелярию тридцать лет шли деньги, поставки, заводские отношения, распоряжения, люди, Глеб Сергеевич. Когда в Рыбинске застряли ящики, никто не объяснял мне, что в них такого драгоценного. Требовалось вытащить их до конца навигации — я вытащил. Когда лабораторные расходы начали привлекать лишние глаза, их свели через мою канцелярию. Когда Ракитин потребовал объяснить, куда четырнадцать месяцев уходят казённые деньги, перед ним сидел опять я.

— Вы знали достаточно, чтобы исполнять свои обязанности, — перебил Рунов.

— Вот именно! Достаточно для обязанностей. — Обручев подвинул к нему одну из копий. — Мне доверяли провести деньги, ускорить груз, закрыть случайному человеку дорогу к бумагам, отвечать перед проверяющим. А знать, что именно я всем этим защищаю, уже не требовалось.

— Потому что это было и остаётся особым делом.

— Я знаю, что это за дело! — Обручев тут же поправился: — Знаю, как оно называлось для меня и почему мой стол нужен делу, а мне само дело — нет.

Он взял верхний лист и провёл ногтем по загнувшемуся уголку.

— И я принимал это. Годами. Не считайте меня идиотом, Глеб Сергеевич. Я понимаю, что государственная тайна существует не затем, чтобы удовлетворять самолюбие правителя канцелярии. Только со временем начинаешь замечать занятную вещь: чем меньше тебе полагается знать, тем чаще к тебе приходят, когда что-нибудь требуется сделать.

— Вы были правителем канцелярии, — сказал Рунов. — Вам поручали то, что входило в ваши обязанности.

— А Кавелину?

— Доступ Кавелина определяли не его чин и не ваша канцелярия.

— Пётр Алексеевич был классом ниже меня, Глеб Сергеевич. Классом! Я тридцать лет знал этот департамент от входящей книги до последнего заводского отношения, а он мог войти к государю с тем, о чём мне позволялось знать лишь сумму расхода. Мне доверяли отвечать за порядок. Не доверяли знать, что́ этим порядком защищают. И ведь я принимал это, долго принимал — должность есть должность. Доверие государя чином не мерят, я все правильные объяснения выучил наизусть. Только всякий раз выходило одно и то же. Когда вашему особому делу нужен был мой стол, всё это делалось государственно необходимым. А когда я спрашивал, к чему приложена моя подпись, мне показывали место в табели.

— Кавелин не определял вам ни должность, ни степень допуска.

— Я и не говорю, что определял. Я говорю о другом. Пётр Алексеевич был благодарен, разумеется. Помню даже его похвалу: «Вот это уже существенно». Великолепно. Собаке за то же бросают сахар — с той разницей, что собака хотя бы знает, за какую службу!

— Всё это объясняет вашу обиду. Не объясняет денег.

— А вот деньги объяснить легче всего. Первые вопросы были смешны. Назначения, кто за кем подписывает, сколько идёт бумага из департамента в министерство, где покупают инструмент, кто из заводских начальников полезен, кто пьёт, кто теряет бумаги. Такое в гостиных рассказывают друг другу ежедневно те самые люди, что потом возмущаются иностранными шпионами. И за это платили щедро. А знаете, что оказалось дороже денег? Им требовалось именно то, что у нас считалось моей рутиной, — то, чем я занимался всю жизнь. Они