Корни Империи - Илья Коралин

После нападения из памяти выпала часть вечера, но там был удар по голове, и мы до сих пор не знаем, сколько следует отнести на его счёт. У вас ничего подобного не было. Один слабый удар бойка, один аршин расстояния, и через несколько мгновений из вашей памяти сразу исчез цельный кусок времени.

Александр понял, что тревожило Кавелина сильнее самой его выходки. До сегодняшнего дня все странности возле металла можно было разнести по годам, усталости, травмам, случайностям и человеческой ненадёжности. Его минута получилась слишком чистым опытом.

— Вы весь день требовали доказательств, государь, — закончил Кавелин. — И в конце сами дали им лучшее из возможных. Только цена такого доказательства меня совершенно не устраивает.

Александр всё-таки улыбнулся, не скрывая усталости.

— С поздравлением, я вижу, ты повременишь.

— С поздравлением я опоздал лет на одиннадцать. Сейчас я намерен объяснить вам, почему второй раз вы к этой установке не подойдёте.

Александр перестал улыбаться.

— Ты, выходит, запрещаешь мне подходить к этой штуке?

— Запрещаю повторять опыт на себе, государь. Первый раз я вас не остановил и уже успел понять, насколько дурно поступил. Второго не будет.

Сказано это было без вызова, и именно поэтому Александр не сразу нашёлся с ответом. Лет пятнадцать назад подобная вольность, пожалуй, вызвала бы раздражение. Теперь ему скорее хотелось узнать, до какой черты Петя намерен дойти.

— А если я прикажу?

Кавелин чуть подался к столу.

— Тогда придётся встать между вами и установкой. После можете разжаловать меня, отправить на Нерчинские заводы или поручить Глебу Сергеевичу выяснить, по какой статье проходит чиновник, мешающий императору угробить самого себя. Уверен, он подберёт бумагу без труда.

Александр рассмеялся.

— Вот за это я тебя и держу, Петя.

— Я много лет надеялся, что всё-таки за ум.

— Умных при дворе хватает. С этим у России беды никогда не было. Хуже всегда было с теми, кто способен вовремя сказать мне «нет».

Кавелин ничего на это не ответил. Александр повернулся к серой пластине. Тёмное пятно после пули уже перестало дымиться, откинутый холст лежал рядом. Одиннадцать лет назад ничего этого не существовало. Был декабрьский Петербург, камин в Зимнем и карта войны, возле которой он впервые вслух признал то, что давно уже сидело в нём после Тильзита, Москвы и бесконечных ведомостей о потерях.

— Помнишь, что я тогда тебе сказал?

Кавелин ответил без паузы:

— Государь, некоторые ваши поручения трудно забыть. Особенно те, на исполнение которых уходит одиннадцать лет.

Александр провёл ладонью над пластиной, чувствуя ещё сохранившееся от металла тепло.

— Я говорил не о поручении. О людях. Что человеческое тело не может вечно служить последним укреплением. Что терпение народа мне не принадлежит и я больше не хочу им расплачиваться. Умом и железом, Петя. Помнишь теперь?

— Это я помнил и прежде.

Ответ прозвучал тише, и Александр кивнул. Тогда, зимой двенадцатого, слова казались почти простыми: найти лучший металл, дать солдату то, чего ему прежде недоставало, заставить печь и расчёт принять на себя хоть часть той цены, которую Россия привыкла платить людьми. Теперь перед ним лежал результат. Пуля ушла с линии, пластина осталась цела, а в журнале Анны появилась запись о минуте, выпавшей из памяти русского императора.

— Ты нашёл мне людей, которые сделали то, о чём я тогда просил, — сказал Александр. — Бекетов, Анна, Аносов довели дело до конца. Железо научилось держать удар.

Он помолчал, прислушиваясь к тяжёлому грохоту за стеной. Там продолжался обычный заводской день: молоты били по металлу, где-то скрежетала тележка, рабочие перекрикивались через шум. Всё это можно было измерить пудами, записать в ведомость, принять по качеству и отправить в армию.

Серую пластину в такую ведомость уже не поместишь.

— Только цена никуда не делась, Петя. Мы хотели убрать человека из-под удара, а он снова оказался рядом. Просто теперь счёт предъявляет не пуля.

Кавелин слушал, не перебивая, и Александр продолжил:

— Когда я взошёл на престол, мне казалось, что государство можно исправить почти так же, как дурно составленный закон: найти ошибку, переписать несколько строк, поставить других людей — и дело пойдёт иначе.

Александр говорил спокойно, глядя не на Кавелина, а на серую пластину. Странно было вспоминать себя двадцатитрёхлетнего здесь, в закопчённой уральской мастерской, где один неизвестный металл за несколько часов объяснил ему цену уверенности лучше многих министров.

— Мы собирались у меня ночами, спорили до утра. Ты помнишь. Чарторыйский, Строганов, Новосильцев… Нам всем тогда хватало ума, образования и самоуверенности, чтобы полагать: Россия просто ждала, пока мы наконец догадаемся, как её правильно устроить.

— Молодость обычно обходится государству дороже старости, — заметил Кавелин.

Александр коротко взглянул на него.

— Старость берёт другим.

Он снова замолчал. За стеной тяжело ударил молот, и Александр невольно вспомнил другой звук — пушечный, глухой, растянутый над полем, которого двадцать лет спустя всё ещё не хотелось называть вслух без нужды.

— Потом был Аустерлиц. Там мне впервые довольно убедительно объяснили, что хороших намерений для победы мало. Тильзит научил следующему. Двенадцатый год — ещё многому. К Парижу я уже куда лучше понимал государственное управление и гораздо хуже верил, что одна правильная мысль способна исправить людей.

Кавелин сел напротив. За столько лет Александр привык говорить с ним иначе, чем с большинством людей, и сейчас особенно не хотелось возвращаться к тону государева доклада.

— В Париж я вошёл с русской армией, — продолжил Александр. — Толпа кричала, Европа называла меня освободителем, и некоторое время я сам охотно верил, что после всего пережитого мы наконец получили право устроить мир разумнее прежнего. Не поделить его заново, а именно устроить. Оказалось, победить Наполеона проще, чем убедить государей перестать быть государями.

— Включая русского?

Александр посмотрел на Кавелина и несколько секунд молчал.

— Включая русского.

Это признание далось без особенного труда. Наверное, потому, что Петя и так знал большую его часть.

— Я хотел оставить после себя страну, где закон весит больше расположения государя. Где способный человек не обязан искать милости при дворе, чтобы сделать полезное дело. Где Россия сильна не только тем, сколько людей способна поставить под ружьё. Что-то получилось. Другое я отложил до удобного времени, а оно так и не наступило. Что-то испугало меня самого сильнее, чем я готов был признать.

Кавелин некоторое время слушал заводской грохот за стеной.

— Вы сейчас составляете себе обвинительное заключение.

— Нет. Итог.

Александр потянул к себе лежавшую на столе чистую бумагу, но писать не стал.

— Двадцать три года — достаточный срок, чтобы перестать считать только победы. Министерства остались. Государственный совет остался. Университеты работают.