Корни Империи - Илья Коралин

Он коснулся ногтем края листа.

— Только государева ведомость устроена скверно, Петя. Расход в ней всегда пишут мелким почерком.

— Государство всё-таки не казённый завод.

— Вот и жаль. У завода хотя бы можно однажды пересчитать остаток.

На этот раз Кавелин промолчал, и Александр был ему благодарен. Утешения сейчас только испортили бы разговор.

— Я устал, Петя. Не от бумаг и не от дороги. Это всё ещё можно вынести. Я устал от расстояния между решением и его ценой. Здесь поставил подпись — где-то через месяц закладывают завод. Здесь согласился с генералом — через неделю полк идёт туда, откуда вернутся не все. Здесь ошибся в человеке — расплачиваются люди, которых ты никогда не видел. И чем дольше сидишь наверху, тем легче привыкнуть, что последствия происходят далеко.

Александр на секунду замолчал и потом добавил.

— Наверное, поэтому сегодня я и встал возле этой проклятой железки сам. Сегодня я впервые за много лет потерял минуту и испугался не того, что со мной случилось.

— А чего?

— Что в эту минуту мне ничего не пришлось решать. И мне это понравилось.

Кавелин долго молчал.

— Этого я сейчас не слышал.

— Напротив. Именно это запомни.

Александр ответил уже легче:

— Мало ли. Сегодня с моей памятью приходится заводить внешнего хранителя.

Кавелин собирался ответить, когда Александр почувствовал в груди прохладу. Сначала настолько слабую, что он не придал ей значения. Вскоре стало ясно: это не обычная усталость и не остывшее после жары тело.

Холод шёл изнутри. Кожа оставалась тёплой, дыхание было свободным, сердце билось ровно, а внутри груди разрасталось маленькое холодное пятно, которому просто неоткуда было взяться.

Александр замолчал и прижал ладонь к сюртуку. Кавелин осёкся.

— Что с вами?

— Холодно.

Пётр Алексеевич сразу подошёл ближе.

— В мастерской?

— Во мне.

Кавелин смотрел на него, и Александр увидел, как возвращается тот страх, который уже появлялся после пропавшей минуты.

— Где именно?

Александр провёл ладонью по груди.

— Здесь. Глубже. Снаружи всё тёплое.

Кавелин потянулся к двери, но Александр остановил его:

— Лекаря пока оставь. Я дышу нормально, боли нет.

— После сегодняшнего вашего «нормально» я предпочёл бы независимое мнение.

— Петя.

— Государь, вы минуту собственной жизни потеряли и только что получили ещё один признак, которого прежде у вас не было. Позвольте мне хотя бы теперь вести себя разумно за двоих.

Александр хотел ответить колкостью, но холод внезапно усилился. Он прижал ладонь к груди и замолчал. Кавелин сразу открыл дверь.

— Глеб Сергеевич, пришлите лекаря. Пусть ждёт здесь, за дверью. Без шума.

Рунов коротко ответил из коридора. Кавелин вернулся к Александру, подтянул соседний стул и достал часы.

— Когда началось?

— С минуту как.

— Усиливается?

— Уже нет.

Они просидели молча ещё немного. За стеной мерно работал завод, из горна тянуло жаром, и от этого внутренний холод ощущался ещё нелепее.

Холод ушёл постепенно. В груди ещё некоторое время сохранялось неприятное ощущение, словно место остывало медленнее остального тела. Кавелин посмотрел на часы.

— Это тоже запишем.

— Обязательно. Время, длительность, всё по порядку.

Александр помолчал и добавил:

— И прежде, чем спросишь: голова ясная. Я помню, о чём мы говорили.

— Проверим.

— Каким образом?

Кавелин убрал часы.

— Что вы сказали перед тем, как замолчали?

Александр повторил последние слова почти дословно. Кавелин выслушал, сверился с часами и только после этого убрал их в карман.

— Доволен?

— Нет. Но память на месте.

— Уже достижение.

Лекаря Кавелин всё-таки впустил. Тот осмотрел Александра, проверил пульс и дыхание и ничего тревожного не нашёл. Через несколько минут его отпустили, так и не объяснив, что именно произошло.

Кавелин вернулся к столу, нашёл среди бумаг чистый лист и записал время. Перо несколько раз заскребло по бумаге, остановилось, затем снова двинулось. Александр смотрел, как несколько минут его жизни превращаются в строки: воздействие, расстояние, потеря памяти, позднее ощущение холода. Ещё утром такая бумага была бы докладом о чужом опыте. Теперь в ней появился он сам.

— Дай сюда.

Кавелин поднял голову.

— Что?

— Лист. Чистый.

Пётр Алексеевич молча подвинул к нему бумагу. Александр взял перо, но писать сразу не стал. Перед ним лежала серая пластина, рядом сохла запись Кавелина, а за стеной продолжали бить молоты. Одиннадцать лет работы наконец дали ответ на вопрос, с которого всё началось. Только вместе с ответом пришли вопросы, которых в декабре двенадцатого никто ещё не умел задать.

— Петя, — произнёс он, не отрывая взгляда от бумаги. — Ты бы начал всё это снова?

Кавелин перестал писать. Александр поднял голову.

— Теперь. Зная про пожар, про Бекетова, про эту мою минуту. Зная, что металл держит пулю и при этом способен залезть человеку в память. Если бы мы снова сидели в Зимнем в декабре двенадцатого, и я сказал тебе: найди мне другой металл, — ты бы взялся?

Пётр Алексеевич долго не отвечал. Александр ждал и никуда его не торопил.

— Тогда я знал только цену отказа, государь.

— А теперь?

— Теперь знаю цену успеха.

Александр провёл пером над чистым листом, на кончике пера набухла капля чернил.

— Это я уже услышал. Я спрашиваю, начал бы ты снова.

Кавелин посмотрел на пластину.

— Не знаю.

И вот этот ответ Александр принял сразу. После одиннадцати лет поисков, пожара, украденного образца, тысяч исписанных страниц и сегодняшней минуты, исчезнувшей из его собственной памяти, слово «не знаю» впервые за день прозвучало вполне достаточным.

— Я тоже, Петя.

Кавелин медленно повернулся к нему. Александр опустил перо на бумагу.

— Пожалуй, это худший итог для государя. Столько лет требовать от людей определённости и дожить до возраста, когда самые честные ответы начинаются с этих двух слов.

Он написал первую строку и остановился.

«Материал, что переживёт оружие и людей…»

Продолжения не находилось.

Александр перечитал написанное. Слова вышли странные, слишком широкие для служебной бумаги и слишком точные для случайной заметки. Металл перед ним действительно мог пережить оружие. После сегодняшнего опыта вторую половину фразы хотелось понимать уже осторожнее.

Он дописывать не стал и поставил под строкой имя:

Александръ.

Кавелин прочёл надпись с другой стороны стола.

— Это распоряжение?

— Нет.

— Тогда что?

Александр положил перо рядом с листом.

— Если бы знал, дописал бы.

Кавелин потянулся было к бумаге, но Александр придержал её пальцами.

— Оставь с делом.

— С каким именно?

— С этим. Со всем, что касается металла. Когда-нибудь человек, который откроет эти бумаги после нас, должен сразу понять хотя бы одно: мы тоже не знали, что держим в