Корни Империи - Илья Коралин

столе шнур. С лица Кавелина сошло привычное ленивое спокойствие. За долгие годы Александр видел его усталым, сердитым, даже растерянным, но таким — никогда.

— Что с вами?

Кавелин подошёл на шаг ближе, всматриваясь в него так, что Александр невольно расправил плечи.

— Государь, вы уже обернулись к нам и произнесли те же слова.

Александр нахмурился.

— Какие?

— Что ничего страшного нет. Что опыт пустой. После этого спросили, отчего мы так на вас смотрим.

Кавелин помедлил.

— Потом замолчали примерно на минуту. И сейчас повторили всё сначала.

Александр уже открыл рот для ответа и тут понял, что отвечать нечем. Мысль упиралась в одно: этой минуты в его памяти не было.

Там, где полагалось лежать этой минуте, была ровная, гладкая пустота, и он, самодержец всероссийский, повелитель половины Европы, стоял посреди тёмного заводского сарая и не мог вспомнить, что делал минуту назад, — и видел по чужим лицам, что не может.

Его взяла злость — короткая, жаркая, не на них, а на самого себя. Он не привык не знать, что делал. Всё в его жизни было расписано, помнилось, документировалось; его дни были самой достоверной хроникой империи; а тут в этой хронике оказалась дыра, и заметил её не он, а другие.

— Довольно, — сказал он резче, чем хотел. — Записывайте. Дословно. Что я произнёс, сколько прошло времени и чего именно не помню. Без поправок на государево достоинство.

Анна Сергеевна склонилась над листом.

Когда снова собрались у стола, Александр уже смотрел на серую пластину иначе. Ещё недавно его интересовало, выдержит ли она пулю. Теперь рядом с металлом лежал журнал Анны, а в нём появилась строка о минуте собственной жизни, существование которой государь мог подтвердить только чужими свидетельствами. Такое вещество уже невозможно было обсуждать одной артиллерией.

— Теперь скажите мне не что вы умеете, — проговорил он, — а что вы нашли. Что это, по-вашему?

Аносов ответил:

— Мы знаем только наблюдаемые признаки, государь. Оно меняет ход удара, после работы ведёт себя с теплом неправильно и, теперь уже можно сказать увереннее, способно задевать человека рядом. Как эти вещи связаны между собой и что именно происходит с самим металлом, мы не знаем.

Александр вспомнил собственные слова: «Имя успеете придумать, когда поймёте, что называете». Теперь собственные слова вернулись к нему уже с другим смыслом.

О сырье Кавелин доложил ещё короче. Первая В-1, та самая, что вошла в сороковую, давала нужный результат. Позднейшие поступления под той же литерой — нет. Никто до сих пор не доказал, что все они были отделены от одного исходного образца.

— Сколько правильного материала осталось?

Бекетов ответил. Количество оказалось таким, что Александр сперва решил, что ослышался.

И тут из Александра ушёл последний остаток того горделивого чувства, с которым он ехал на Урал за оружием будущего. У России была в руках вещь, способная переменить всякую войну, — и этой вещи было ровно на одну ладонь. Держава, владеющая чудом, которого у неё нет.

Александр прошёлся вдоль стола, остановился возле большой пластины.

— Завода вы строить не будете.

Бекетов поднял голову.

— Государь…

— Вам нечем его снабжать, Александр Павлович. А если сырьё найдётся, я ещё должен решить, позволю ли вообще строить такой завод.

Он повернулся к Кавелину.

— Круг оставить нынешним. Ни одного нового человека без моего разрешения. Полковнику Ракитину — военная сторона и молчание. Глебу Сергеевичу, — он кивнул в сторону двери, за которой стоял Рунов, — охрана, и охрана удвоенная. Пётр Алексеевич, вам — полномочия поднять любые бумаги, академические и горные, первичные поступления, описи, всё, что нужно, чтобы дознаться, откуда взялся тот первый кусок. Не рецепт мне добудьте. Происхождение.

Александр обвёл их взглядом.

— И запомните всё, что я вам скажу напоследок. Мне больше не надобно новых чудес. У меня их довольно, и от них у меня, как видите, дыры в памяти. Мне надобны ответы. Пока вы не узнаете, откуда это сырьё и что это за сила, — новых чудес не показывайте никому, и мне первому.

Александр уже собирался отпустить их, но задержался.

— Пётр Алексеевич… Я это уже говорил?

— Нет, государь. Сейчас — впервые.

Александр кивнул. Ответ успокоил меньше, чем следовало, но этого хватило, чтобы закончить разговор.

— Всё. До моего отдельного распоряжения работать только по тому, что уже утверждено. Первую В-1 до моего нового распоряжения не расходовать. Новых пластин не изготовлять. Остальные свободны. Пётр Алексеевич, вы останьтесь.

* * *

Последней вышла Анна Сергеевна. У двери она придержала журнал обеими руками, поклонилась и задержалась на краткое мгновение, ожидая, не последует ли ещё распоряжение.

Александр посмотрел на неё.

— Всё записали?

— Всё, ваше величество.

— И мою минуту?

Анна чуть крепче сжала переплёт.

— Дословно.

— Хорошо. Ступайте.

Александр расстегнул верхнюю пуговицу сюртука, сел у стола. Кавелин остался на ногах. По этой упрямой неподвижности Александр понял: Петя ждал именно этой минуты и разговор будет неприятный.

Кавелин молчал.

— Ну, Петя? Я же вижу, что ты весь последний час берег что-то до закрытой двери.

Пётр Алексеевич подошёл к столу и остановился напротив.

— Берёг, государь. Потому что при свидетелях этого говорить не следовало.

В голосе у него уже не осталось привычной служебной мягкости. Александр помнил этот тон ещё с тех времён, когда они оба были моложе и Петя мог без всякой церемонии объяснить ему, почему очередная прекрасная государева мысль потребует денег, людей и времени в количестве, после которого прекрасной она останется только на бумаге.

— То, что вы сегодня сделали, было безрассудством.

Александр слегка поднял брови.

— Даже так?

— Именно так. И прошу сейчас не прятаться за государя. Государь уже отдал распоряжения. Я говорю с Александром Павловичем, который встал в одном аршине от вещи, про которую пять минут назад ему доложили: мы понятия не имеем, что она делает с человеком.

Александр едва не улыбнулся, но выражение лица Кавелина остановило его. Петя сердился всерьёз, без привычной иронии, которую обычно оставлял собеседнику для возможности отступить с достоинством.

— Если бы вы потеряли сознание, получили ожог или просто свалились возле этого проклятого стола, я хотя бы понимал, что именно произошло, — продолжил Кавелин. — Позвал бы лекаря, записал обстоятельства, искал причину. Сегодня вы стояли передо мной совершенно здоровый, говорили связно, отвечали на вопросы, а потом прожили минуту, которой для вас самого не существует.

Он кивнул в сторону двери, за которой Анна унесла журнал.

— И, прежде чем вы напомните мне про Бекетова: с ним такого мы не видели. Он годами работал рядом с металлом, терял нить разговора, повторял сказанное, забывал отдельные вещи.