Корни Империи - Илья Коралин

Александр Павлович достал небольшой ларец и поставил перед Кавелиным. В отдельных гнёздах лежали три тёмные крупитчатые пробы; ещё одно место занимала старая бирка без образца. Пётр Алексеевич узнал литеру раньше, чем Бекетов повернул ярлык.

— В-1.

— Первая, третья и четвёртая. От второй осталась только запись: сама проба погибла в пожаре. Вернее, вот всё, что за эти годы приходило к нам под обозначением В-1.

Кавелин нахмурился.

— Александр Павлович, это мы выяснили ещё в Петербурге. Первая и вторая пробы шли по разным бумагам. Именно поэтому каждое следующее поступление я заставлял проводить отдельно.

— И правильно делали. Третью и четвёртую мы уже не принимали на веру.

Бекетов придвинул ларец к Аносову. Павел Петрович раскрыл журнал на заранее заложенной странице и повернул его к Кавелину.

— В Петербурге у вас было основание подозревать, что одинаковая литера скрывает разные пробы. Теперь это можно считать установленным опытами. Третью и четвёртую В-1 мы проверяли отдельно при тех же условиях, при которых работает первая. Те же весы, та же печь, одинаковая подготовка шихты, один шлих, один порядок дальнейшей обработки. Меняли только В-1. С первой получаем нужный ход. С третий и четвёртый металл выходит хороший, временами превосходный, но остаётся обычным.

Кавелин перевёл взгляд на серую пластину у края стола.

— Значит, то, что десять лет назад удалось получить из бумаг, вы теперь получили из печи.

— Именно. Откуда взялись четыре пробы и чем первая отличается от остальных, я вам по-прежнему не скажу. Зато теперь могу доказать другое: третья и четвёртая первую не заменяют.

Бекетов закрыл ларец, однако обратно в шкаф не убрал.

— И это ещё не вся дрянь.

— У вас сегодня удивительный дар к утешению, Александр Павлович.

— Одиннадцать лет упражнялся.

Он снова полез в шкаф и вынул маленькую коробку, обитую изнутри мягкой тканью. В ней лежал неровный тёмный кусок размером с крупный орех. Поверхность местами блестела, местами оставалась зернистой, словно мелкие зёрна спрессовали, а затем прихватили жаром.

Кавелин взял коробку, самого куска касаться не стал.

— Это что?

— Камень.

— Исчерпывающе.

— Название рабочее. Природа каталога к нему не приложила.

Анна Сергеевна оторвалась от записей.

— Его получают из тёмного тяжёлого остатка промывки, Пётр Алексеевич. Того самого, который начали отделять после опытов с платиновыми песками.

— Значит, всё-таки платина?

— Платина нужна, но одна пользы не даёт. Очищенное зерно улучшает металл: он лучше переносит жар, лучше идёт в дальнейшей работе. Полного действия, которое вы сегодня видели на площадке, чистая платина не даёт.

Аносов придвинул коробку ближе.

— В восемнадцатом мы взяли две части одного тяжёлого шлиха. Одну промыли почти дочиста, вторую оставили сырой. Александр Павлович приготовил обе шихты одинаково. Чистый образец вышел лучше на вид и совершенно обыкновенным под молотом. Грязный дал второй звон, а спустя несколько часов — холод.

— Вот тогда я и вспомнил сороковую, — сказал Бекетов. — После неё металл тоже оставался холодным. Звон я помнил всё это время, а холод тогда счёл ещё одной странностью и упустил.

— И вы вернулись к тяжёлому остатку? — спросил Кавелин.

— В конце концов. Сперва научились отделять ту часть тяжёлого остатка, которая повторялась в удачных пробах, собирать её отдельно и сгущать. Дальше несколько лет добросовестно портили результат, пытаясь понять, что с ней делать. Теперь получаем концентрат, который можно хранить и отмерять от плавки к плавке.

— Затравку, — добавил Аносов. — Камень сам по себе бесполезен. Нужны сырой шлих, правильная металлическая основа, платина и печь с установленным режимом. Затравка только помогает всему этому сойтись одинаково.

Пётр Алексеевич ещё раз посмотрел на невзрачный тёмный кусок.

— В сороковой, затравки не было, — напомнил Кавелин.

— В журнале её нет, — ответил Аносов. — Мы нашли способ получать нужный ход повторно. Но я не могу утверждать, что первая плавка шла тем же путём.

— Так задачу с сырьём вы всё-таки решили?

— Только ту её часть, которую можно решить здесь, — поправил Аносов. — С камнем разобрались, нужный шлих теперь отличаем от пустого, с платиной тоже всё ясно. Печь повторяет режим, и другой мастер уже получил тот же металл по нашим записям. Остаётся первая В-1.

Бекетов открыл ларец снова и вынул небольшой запечатанный свёрток.

— После сороковой у вас оставались две доли, — произнёс Пётр Алексеевич.

— Ровно две.

— Сколько осталось сейчас?

— Одна доля.

Кавелин поднял глаза.

— Половину израсходовали?

— За десять лет, прошу заметить, и далеко не сразу. Первые годы мы к остатку вообще не подходили. В восемнадцатом, когда Павел Петрович заставил нас разделять переменные, пришлось взять первую малую навеску. Потом были пороговые плавки: уменьшали её отдельно от всего остального и смотрели, в какой точке пропадает полный результат. На сравнительные и пороговые опыты всего ушло три четверти доли. На две нынешние полноценные плавки — ещё четверть, по одной восьмой на каждую.

Пётр Алексеевич перевёл взгляд на крошечный свёрток. Одна доля. После десяти лет работы всё огромное дело снова помещалось между двумя пальцами.

— Значит, одна восьмая на полноценную плавку — нынешний минимум?

Аносов слегка качнул головой.

— Не минимум вообще. Ту границу, которой я сейчас доверяю. Ниже одной восьмой результат становится нестабильным. На малых тиглях мы опускались ещё ниже, но обещать государю то, что через раз получается иначе, я не стану.

Кавелин кивнул и спросил, сколько уйдёт на большую пластину.

— Одна восьмая, — ответил Бекетов. — После неё останется семь восьмых.

— Из которых четверть трогать нельзя, — добавил Аносов. Он закрыл журнал и положил ладонь на обложку. — Две полные навески должны остаться контрольными. Если первая проба кончится совсем, мы потеряем даже возможность проверить собственные записи.

Бекетов посмотрел на него.

— Вы это уже запретили.

— Теперь повторяю при свидетелях.

Кавелин быстро пересчитал остаток.

— Значит, после государева опыта остаётся пять рабочих плавок.

— И это при условии, что ни одна не сорвётся, — подтвердил Аносов.

Бекетов придвинул к себе свёрток.

— На такой плавке мы получаем две малые пластины и немного металла для технологических проб. Большая пластина заберёт почти весь выход. Поэтому считать надо именно плавками, Пётр Алексеевич.

Только теперь Кавелин до конца понял масштаб их успеха. После одиннадцати лет работы Россия научилась повторять новый металл, но вся её будущая производительность умещалась в маленьком свёртке на столе.

— А в сороковую вы положили две доли сразу?

Бекетов поморщился.

— Две. Шестнадцать нынешних навесок, если пересчитать по нынешней норме. Можете не продолжать, Пётр Алексеевич, я и без того помню, сколько вещества тогда извёл.

— Зато получили сороковую.

— Только это меня и спасает от полного стыда.

— Тогда никто не знал, что две доли избыточны, —