Корни Империи - Илья Коралин

Третий выстрел встретили в полном молчании. После удара снова пришёл стеклянный звон, над серой поверхностью поднялась дымка, а за пластиной пули опять не оказалось. Искать начали сразу, расходясь в обе стороны от расчётной линии. На этот раз свинец нашли справа.

Бикбулатов дошёл до нового следа и остановился. Мерная верёвка на этот раз уходила от станка вправо, заметно пересекая линию, по которой две предыдущие пули должны были лететь точно так же.

Кавелин подошёл почти вплотную к валу и посмотрел вдоль натянутой верёвки к станку. Теперь перед ним были уже две пластины из разных изготовлений, три одинаково поставленных выстрела и три пули, каждая из которых оказалась в стороне от линии огня. После первого опыта он долго держал найденный свинец в руке; теперь даже к третьей пуле не потянулся.

— Столько лет мечтал, чтобы оно наконец получилось, — пробормотал Бекетов. — Теперь начинаю подозревать, что мечтал недостаточно осторожно.

Ракитин вернулся к первой пластине. После двух выстрелов на ней уже проступили повреждения, совсем иные, чем на контрольной стали. От края тёмного пятна расходились тонкие трещины, возле угла поверхность начала слоиться. Полковник провёл по ней ногтем, и маленькая чешуйка легко отделилась от металла.

— После двух выстрелов?

Аносов подошёл к столу и наклонился над пластиной.

— После первого такого не было. По крайней мере, заметного глазу. Второй уже начал разрушать поверхность.

Ракитин повернул образец к свету, всматриваясь в сетку трещин.

— Сколько ещё выдержит?

— Этот — не скажу. На стенде бывало по-разному. Сильнее удар — быстрее идёт разрушение. Да и две пластины одной серии пока ведут себя не совершенно одинаково.

— Значит, её действие расходуется вместе с самим металлом.

Аносов помедлил, подбирая точнее.

— Пожалуй, так будет вернее всего сказать.

Ракитин положил пластину обратно. Бикбулатов принёс третью пулю к столу и положил рядом с двумя предыдущими. Три смятых куска свинца выглядели совершенно обыкновенно, и оттого ещё сильнее не вязались с тем, что только что произошло. Яков Михайлович подтянул к себе ведомость, нашёл строку для результата и задержал перо над пустой строкой.

— И что прикажете мне сюда писать?

Ракитин подошёл с другой стороны стола и просмотрел записи Анны.

— Только то, что можете подтвердить.

Бикбулатов стукнул тупым концом пера возле пустой строки.

— Подтвердить могу, что ружьё трижды стояло прямо, а пули трижды оказались в стороне. Напишу это, поставлю подпись — и ваша тайна станет уже моей дуростью.

До сих пор молчавший Пётр Алексеевич протянул руку за ведомостью.

— Потому и не пишите ничего сверх измеренного.

Яков Михайлович поднял голову. Кавелин указал на записи Анны.

— Укажите, что положение станка перед каждым выстрелом проверялось, заряд оставался одинаковым, дистанция была известна, а места обнаружения всех трёх пуль промерены. Номера пластин у вас есть. Всё, чего вы своими руками не проверили, оставьте за пределами акта.

Ракитин кивнул.

— Именно так. И отдельно: причину отклонения установить не удалось.

Бикбулатов дважды перечитал запись, задержался на последней строке.

— Вот под этим я подпишусь.

Перо заскрипело по бумаге.

Ракитин взял первую пластину, на столе оставались ещё два нетронутых образца.

— Их пока не испытывать.

Бекетов вскинул голову.

— Алексей Петрович, мы же только начали.

— Вот именно.

Полковник положил повреждённую пластину рядом с пулями.

— До особого распоряжения эти две останутся целыми. Три выстрела на двух разных образцах дали один результат. Четвёртый нового нам ничего не скажет, только съест ещё одну пластину.

* * *

Освидетельствование заняло весь день и часть следующего. Бикбулатов уехал только после того, как собственноручно перечитал акт, сверил номера пластин и ещё раз проверил промеры. Бумага вышла сухая до жестокости: в ней осталось лишь то, что можно было подтвердить расстоянием, весом, номером и подписью. Причин она не называла.

Ракитин задержался ещё на день. Теперь его занимало уже не само отклонение пули, а пределы материала: сколько ударов выдерживает пластина, одинаково ли разрушаются образцы одной серии, можно ли заранее определить момент отказа. Аносов отвечал осторожно, иногда прямо признавая, что ответа пока нет. Полковник принимал это без раздражения и задавал следующий вопрос.

Когда Бикбулатов уехал, а Ракитин наконец оставил площадку, Кавелин велел Бекетову, Аносову и Анне собраться в лаборатории. Пётр Алексеевич затворил дверь сам, хотя за ней стоял человек Рунова, и положил перед собой повреждённую пластину. Бекетов хотел уже что-то сказать, но не успел.

— Я видел, что она делает. Видел своими глазами. И вот что я вам скажу: я перестал понимать собственное дело. Я это дело начал. Я знаю его с первого дня. И, глядя на эту пластину, не понимаю, как мы от сороковой плавки, в петербургском подвале, дошли вот до этого. — Кавелин положил ладонь на стол. — Объясните мне. Как именно мы сюда пришли.

Бекетов сел напротив Кавелина, потёр обожжённой когда-то скулой о плечо, и заговорил тише обыкновенного.

— Пришли мы сюда, Пётр Алексеевич, через мою глупость, если по чести. — Он кивнул на Аносова. — Я довольно долго держал Павла Петровича при этой печи и требовал от него найти мою ошибку, не сказав ему половины дела. Гонял его искать, отчего металл не повторяется, а самого главного — что мы вообще ищем, чего добиваемся, что такое сороковая была на самом деле, — не открывал. Тайна, режим, велено молчать. Он отлаживал мне печь, ставил чистые опыты, заставлял разделять причины — и всё это вслепую. А я смотрел и был доволен собой, что уберёг тайну.

— И что переменилось? — спросил Кавелин.

— То переменилось, что в какой-то день мне самому стало очевидно: так работать нельзя. — Бекетов поднял глаза. — Павел Петрович мне честно сказал однажды — не жалуясь, а по делу: Александр Павлович, я могу отладить вам печь, могу сделать сравнение честным, но пока я не знаю, какого признака мы добиваемся, я половину работы делаю наугад. И он был прав. Я тогда… — Бекетов помолчал. — Я тогда открыл ему всё, Пётр Алексеевич, потому что иначе он был мне бесполезен со всем своим талантом.

Кавелин перевёл взгляд на Аносова.

— Почему не сообщили мне, Александр Павлович?

— Потому что вы бы запретили.

— Вероятно, — после паузы согласился Кавелин.

— А через год получили бы ещё десяток аккуратных журналов о том, почему сороковая опять не повторилась.

Пётр Алексеевич обратился к Аносову:

— Вы знали о приказе и всё-таки согласились? Объясните почему.

— Потому что без этого я уже не мог отвечать за выводы.

— Хорошо. Тайну