Помещица - Алёна Цветкова

И тут я вспомнила! Это же тот самый, который написал книжку по политэкономии, и чьи рассуждения о крестьянских общинах возмутили меня до глубины души. И мне стало очень интересно, что же он ответил. Я разорвала конверт. Письмо было написано на плотной, дорогой бумаге вензелем университета в шапке. Почерк был аккуратным, хотя немного острым и летящим. Чувствовалось, что профессор писал его несколько торопливо. Об этом говорил и тон его слов. Наставительный, резкий и даже немного едкий. По крайней мере, некоторые фразы явно балансировали на грани приличий.

Если отбросить все витиеватые фразы, свойственные этому времени, то Бунге писал, мол, в отличие от девицы, которая прочитала всего один учебник, он посвятил изучению экономической науки всю свою жизнь. И способен видеть дальше маленького, но очень симпатичного, носа, который кое-кто так опрометчиво сует не в свое дело.

Дальше он приводил доводы в пользу сохранения крестьянских общин, но делал это так, как будто бы объяснял науку неразумному ребенку.

Он сравнивал разрушение общины с выброшенным из дома на мороз больным, который умрет едва захлопнется дверь. Он говорил, что крестьяне не способны выжить в одиночку, что они привыкли полагаться на общину, которая поддержит в трудные времена и поможет, если случится заболеть или потерять кормильца. Поэтому сначала нужно их научить жить по-новому и только потом упразднить то, что станет не нужным.

Он писал, что, разрушив общину, страна потеряет огромные доходы и не сможет содержать армию, флот, чиновников и жандармов. И тогда нас обязательно кто-нибудь завоюет, я потеряю все свое имущество, которое достанется какому-нибудь иностранному солдату, а я не смогу даже попросить защиту у императора ведь весь госаппарат просто развалится, и пойду просить милостыню по дворам моих же крестьян, которые убьют меня, потому что без полиции и жандармов их некому будет остановить.

Он говорил, что распустив общину, императору придется приставить к каждому крестьянину отдельного человека, который будет следить за ним, собирать подушевую подать. А это дорого и бессмысленно, потому что крестьян много, а людей, способных следить за ними — гораздо меньше. И если их всех занять присмотром за крестьянами, то некому будет заниматься всей остальной работой.

И все прочее в таком тоне. Как будто бы я была не взрослой женщиной, а трехлетним ребенком, который способен понять только чересчур утрированные угрозы. Вроде, не съешь кашу на завтрак, умрешь от голода.

А в конце, вообще, сделал приписку, которая заставила меня заскрежетать зубами:

«Надеюсь, милостивая государыня, что со временем вы оставите сие опасные мечтания и найдете утешение в чтении изящной словесности. Французские романы, полагаю, гораздо более соответствуют вашему складу ума, нежели сухая цифирь казенных отчетов.

Ваш покорный слуга, глава кафедры политической экономии и статистики профессор Н. Х. Бунге»

- Французские романы?! - вспылила я, чувствуя непреодолимо желание треснуть наглого и бессовестного профессора по гладкой лысине, чтобы пенсне слетело с его пухлых щек. - Кабинетный крыса!

Я вскочила и забегала по комнате. Сон сразу же пропал. Во мне все кипело. Будь этот профессор рядом, я бы высказала ему все, что думаю. Впрочем... Я же могла написать ему!

Письмо получилось резким, полным обвинений в откровенной глупости, экономической слепоте и оторванности от реальности и оскорблений, среди которых «кабинетная крыса» было самым невинным. Я приводила те же доводы, что и в первом письме, только более грубо. И даже написала, что именно такое отношение к крестьянам приведет страну к кровавой революции через двадцать с небольшим лет. И когда доведенные до отчаяния беспросветной нищетой крестьяне будут вешать своих помещиков на столбах, пусть он вспомнит мои слова и сознает, что в этом есть и его вина. Потому что это он учил экономистов, что больного нельзя выкидывать на мороз, но надо привязать его к кровати кандалами, запереть в избе и уйти, надеясь, что он сам выздоровеет, сам освободится и сам сошьет из ничего тулуп, чтобы выйти на улицу и не замерзнуть.

И добавила, что идея дать человеку не рыбу, а удочку, несомненно, хороша, но только в тому случае, если рядом есть водоем, в котором эта рыба водится. А если вы даете крестьянину удочку, но не позволяете выйти из избы к реке, то грош цена всем вашим стараниям.

Я запечатала послание, написала адрес, плеснув сургучом на края конверта и... швырнула его в мусорную корзину. Как бы я ни была зла, прекрасно понимала: такое отправлять нельзя.

Туда же, в мусор полетело и письмо профессора, которое я сначала порвала на мелкие кусочки, выплескивая свою ярость.

А потом провела без сна добрую половину ночи, мысленно ведя диалог с этой кабинетной крысой, приводя сотни доводов, которые казались мне убедительными.

Утром эмоции угасли. И я почти спокойная отправилась в поля, чтобы убедиться, что кузьки побеждены окончательно. Про письмо я не то, чтобы забыла, но старалась не думать, чтобы снова не беситься от недальновидности тех, кто, по идее, должен был видеть проблемы раньше других.

И как оказалось зря. Маруся, выносившая мусор, заметила «нечаянно» упавший конверт, исправила мою «оплошность». Письмо уехала на почту на следующее утро, вместе с остальной корреспонденцией. Правда, я об этом даже не догадывалась.

ГЛАВА 85

— Барышня! — запыхавшийся Петрушка дёрнул меня за подол, привлекая внимание. — Барышня!

Я была так увлечена осмотром повреждённых кузьками колосьев ржи, пытаясь спрогнозировать урожайность с учётом потерь, что не услышала, как мальчишка звал меня.

— Что случилось, Петрушка? — улыбнулась я, ненароком проводя ладонью по вихрастой голове.

Этот ребёнок со смешными ушками лопушками был нашим всеобщим любимцем, которому дозволялось и прощалось гораздо больше, чем всем остальным. К счастью, у него хватало ума понимать, что к чему, и не наглеть, пользуясь нашим расположением.

— Барышня Александра Дмитриевна велела сказать, чтобы вы немедля шли домой. Приехал какой-то человек из управы.

— Человек из управы? — удивилась я. — И что ему нужно?

— Не знаю, — пожал плечами Петрушка, — барышня не сказала. Велела только бежать к вам быстрее.

Я кивнула:

— Ну, тогда давай поторопимся. Александра Дмитриевна просто так подгонять не станет.

— Ага, — радостно закачал головой Петрушка, обожавший Сашу и ходивший за ней хвостом.

В общем то я и не ждала ответа от мальчишки. Просто удивилась: кто вообще может приехать к нам из управы?

Минут через десять я уже подошла к