Я - Красный сын - Николай Миронов

мальчишек, выскочек и людей, которые слишком быстро лезли туда, где годами топтались заслуженные специалисты. Но ещё меньше эта махина любила игнорировать вещи, которые начинали работать без её ведома. Поэтому, как только мой первый узел дал внятный, проверяемый результат, выбора у начальства осталось немного: либо продолжать делать вид, что я лишь временная неприятность, либо начинать выжимать из меня пользу всерьёз.

Началось всё с мерзкой, вязкой проблемы, которую здесь уже привыкли считать почти естественным фоном.

На бумаге она выглядела прилично и маскировалась в отчетах под разными обтекаемыми формулировками: «неустойчивый захват», «поздний срыв сопровождения», «запаздывающая реакция оператора», «грязный эфир», «нештатное поведение цели на фоне помех». По отдельности всё это можно было списать на рабочие частности. Но вместе они складывались в диагноз.

Беда постоянно вылезала на стыке сопровождения и селекции. Когда живая цель в мешанине радиоэфира начинала вести себя чуть хуже обычного, система понимала это слишком поздно. Оператору за пультом приходилось либо дожимать сопровождение вслепую, полагаясь на интуицию, либо терять драгоценные секунды на повторный захват. А в такой работе, когда речь идет о подлете скоростного бомбардировщика, секунда — это непозволительная роскошь.

Старшие инженеры, конечно, это чувствовали. Не дураки сидели в Бюро. Но каждый лечил симптомы по-своему. Кто-то часами подгонял режим, кто-то крутил чувствительность до предела, кто-то крыл матом смежников, кто-то списывал всё на «каприз конкретного комплекта». А большинство просто надеялось на опыт боевого расчёта. В переводе на нормальный язык это означало одно: хороший оператор цель вытянет, а плохой — провалит и угробит город.

Меня такой подход раздражал до зубного скрежета.

И дело было не в том, что я считал себя самым умным. А в том, что здесь слишком многое держалось на незаменимых людях с мозолями на пальцах. Пока рядом стоял виртуоз-настройщик — система ехала. Стоило его убрать, и начиналось типичное: «В целом работает, но не всегда и не везде».

Значит, нужен был узел, который будет предупреждать не после срыва захвата, а до него.

Я вытащил из архива несколько сводок с повторяющимися признаками, разложил перед собой два пухлых журнала с испытаний и целую пачку операторских замечаний. Мой мозг, работающий на иных скоростях, проиндексировал эти данные за пару минут, выдав простой вывод: система слишком долго ждёт, прежде чем признать, что цель начала разваливаться в помеховую кашу.

Ей нужен был сторож.

Узел, который не ведёт цель сам и не подменяет расчёт, а только заранее фиксирует момент, когда отметка только-только начинает идти к срыву. Причем делает это не по одному признаку, а по всему рисунку в комплексе: по ширине импульса, по характерному дрожанию возврата, по микроскопическому характеру ухода. По тем самым неуловимым мелочам, которые опытный оператор чувствует слезящимися глазами и спинным мозгом, а железо до этого момента вообще не брало в расчет.

На ватмане идея выглядела почти неприлично простой. Настолько, что первый же седой инженер, которому я показал набросок схемы, даже не разозлился.

— На стенде эта твоя поделка сдохнет при первом же прогреве.

— Тогда проверим.

Проверили.

Первый монтаж вышел почти случайным чудом, собранным из всего подряд и энтузиазма. С экранированным кабелем вышла отдельная, долгая ругань — качественный кабель шёл по лимитам другого участка, и отдавать его мальчишке под какую-то сырую схему завскладом наотрез отказался. Пришлось идти к Лебедеву.

Николай Александрович, в свою очередь, сделал то, что умел лучше всего. Он не стал устраивать скандал с криками. Он просто зашел в нужный кабинет и очень вежливо, тихо, но крайне неприятно объяснил ответственным товарищам: либо они сейчас выдают мне два куска кабеля, либо потом будут долго и печально объяснять самому верху, почему снова потеряли неделю на «творческий поиск», сорвав сроки.

Кабель нашелся мгновенно.

Ко мне приставили двух техников. Старшего, молчаливого Жаркова, с грубыми руками потомственного слесаря и холодным взглядом спокойного убийцы. И худого, нервно дергающегося Кима, который говорил мало, курил «Беломор» одну за одной, но паял поистине красиво. Оба отнеслись к моему руководству без восторга, но и без театрального закатывания глаз. То есть — профессионально.

Жарков схему не комментировал вовсе. Только смотрел на меня исподлобья так, будто заранее ждал, на каком именно этапе я споткнусь и сяду в лужу.

Ким продержался дольше, но на третьем часу ювелирной пайки, стирая едкий пот со лба, всё-таки не выдержал:

— Если сработает, будет хорошо…

— А если нет? — поинтересовался я.

— Ну… Думаю, тогда все скажут, что оно и не должно было работать, — философски ответил он.

Честный подход. Мне понравилось.

Первый прогон, разумеется, вышел кривым.

Узел не умер — и в этом как раз заключалась главная проблема. Было бы даже проще, если бы он сгорел с легким дымком. Но он начал жить слишком активно. Плата выдавала ложные предупреждения, суетилась на неопасных колебаниях и нервно дёргалась там, где от неё требовалось железобетонное спокойствие. На одном режиме сторож запаздывал, на другом, наоборот, панически лез вперёд. В обычной инженерной школе такую экспериментальную штуку чаще всего либо снимали со стенда сразу, либо прятали в долгий ящик до лучших времён.

Но я увидел то, что мне и нужно было: сама логика жила. Дышала. Ошибались выставленные параметры, а не сам принцип.

К вечеру, наглотавшись дыма от канифоли, я вычеркнул из схемы две красивые мысли. На бумаге они выглядели умно, но в реальном железе только мешали. Жарков без лишних слов откусил кусачками кусок лишнего монтажа, действуя так хладнокровно, будто хирург отрезал гнилое мясо. Ким перепаял цепочку времени. Мы сместили пороги, поменяли одну радиолампу на другую, а потом ещё полчаса до звона в ушах спорили, стоит ли оставлять отдельную коррекцию по уходу или она только добавляет нервозности на фоне помеховой дряни.

На второй день картина на осциллографах стала лучше.

На третий — уже внятной.

На четвёртом прогоне Соколов, который до этого смотрел на мои листы исключительно как на полезную, но неуместную юношескую дерзость, подошел к нашему столу. Он молча наблюдал за зеленоватым свечением экрана стенда минут десять. Затем медленно убрал карандаш в нагрудный карман и произнёс лишь одно слово:

— Оставляем.

Слово «оставляем» в реалиях КБ-1 не значило покровительственное «молодец, мальчик, поигрался и хватит». Это значило, что моя схема официально перешла из разряда чужой выдумки в разряд рабочего опыта. Теперь её предстояло доводить до ума, мерить, ругать на совещаниях, переделывать и, что особенно неприятно для многих старожилов, вписывать в реальную производственную жизнь.

Уже на следующий день я