Я - Красный сын - Николай Миронов

Но мой слух улавливал то, чего не замечали другие. Случилось это вскоре после середины января. Люди начали говорить тише.

Воздух стал портиться не сразу, а как-то ползком, по-тихому. Без истерик и суеты. Просто в разговорах появились рваные прорехи. Я стал замечать, как инженеры чаще косятся на двери. Как обрывают фразу на полуслове, если в коридоре раздаются чужие шаги.

Настоящий масштаб этой тихой паники я осознал в середине февраля, когда у старшего расчетчика Волкова прямо за кульманом прихватило сердце.

Я услышал сбой его ритма за три стола от себя — влажный, срывающийся стук, похожий на работу бракованного насоса. Волков побледнел, покрылся испариной и судорожно вцепился в край столешницы, ломая карандаш.

— Вам плохо, Николай Петрович? — я оказался рядом быстрее, чем кто-либо успел отреагировать. — Давайте я провожу вас в санчасть. Тут недалеко.

Волков дернулся так, словно я предложил ему шагнуть в расстрельный ров. Его зрачки расширились от животного, первобытного страха.

— Нет! — выдохнул он, хватая меня за рукав дрожащими пальцами. — Никакой санчасти, Иван. Слышишь? Не надо.

— У вас тахикардия, вы сейчас в обморок упадете. Дежурный врач…

— Я сказал, не надо к врачу! — зашипел он, озираясь по сторонам. — Ты газеты читаешь, Петров?! Ты фамилии тех «врачей» видел? У нас в медпункте сидит один такой… с подходящей фамилией. Выпьешь у него таблеточку, а завтра в МГБ доказывай, что ты не участник сионистского заговора. Уж лучше я здесь… на стуле…

Он достал из кармана мятый платок, вытер лоб и, тяжело дыша, уткнулся в свои чертежи. Я стоял рядом, слушая, как его сердце с трудом возвращается к нормальному ритму, и хмуро молчал.

«Дело врачей». Кампания в прессе сделала то, чего не могли добиться никакие приказы о секретности. Она заставила людей бояться тех, кто должен был их лечить. На закрытом объекте, где и без того умели держать язык за зубами, теперь предпочитали переносить болезни на ногах, лишь бы не попасть в списки «подозрительных».

Мне это не нравилось. Я слишком хорошо понимал, как быстро такой ядовитый воздух начинает разъедать даже самые крепкие умы.

К счастью, железу было плевать на передовицы «Правды». Вакуумная лампа не меняла свои характеристики от того, что в Москве кого-то арестовали. Узлы всё так же грелись, уходили в дрейф, требовали калибровок, новых прогонов и бессонных ночей над журналами. Этим я и занимался. Никаких новых громких прорывов. Я сидел в стыках между участками — там, где две идеально работающие на бумаге системы при соединении давали катастрофический сбой.

Система вокруг меня оставалась до смешного бумажной. Беспокоило другое. Серго Берия.

История с моей кровью вроде бы ушла на дно, осела в архивах, где обычные люди ничего не видят. Но я ни на секунду не верил, что сын Берии просто сдался. Не тот калибр.

Его внимание изменилось. Он не вызывал меня в кабинет для допросов. Он действовал тоньше.

Это случилось во второй половине февраля. Я сидел у стенда, перепаивая контактную группу осциллографа, когда услышал его шаги. Спокойные, размеренные. Из четырех возможных маршрутов по коридору он выбрал тот, который выводил точно к моей секции.

— Работаем, Иван? — Серго остановился за моей спиной. Аромат дорогого одеколона и хорошего табака резко контрастировал с запахом жженой канифоли.

— Никак нет, устраняем последствия работы смежников, — спокойно ответил я, не отрываясь от паяльника. — Наводки в цепи питания.

— Похвально. — Серго подошел ближе, скользнув взглядом по моему рабочему столу. Его глаза, холодные и цепкие, остановились на стопке накладных. — Слушай, Петров, я тут просматривал сводки за месяц. Почему третья партия волноводов пошла к тебе через седьмой отдел, а не напрямую из четвертого, как обычно?

Вопрос прозвучал впроброс, почти лениво. Обычный начальник мог бы задать его от скуки. Но Серго ничего не делал от скуки. Я слишком долго его прослушивал и наблюдал.

Мой мозг за сотые доли секунды разложил этот вопрос на составляющие. Серго искал следы моей «теневой» активности. Он подозревал, что я выстраиваю свою структуру внутри КБ, перетягиваю на себя ресурсы, завожу неформальные связи с начальниками других отделов. Если я сейчас отвечу, что мне так было удобнее, или что я лично договорился с начальником седьмого — я дам ему зацепку. Я покажу, что действую вне устава.

— Из-за приказа номер сорок два-бис от пятнадцатого января, товарищ главный конструктор, — мой голос был ровным, идеальным голосом послушного винтика системы. Я положил паяльник и посмотрел ему в глаза. — В четвертом отделе на прошлой неделе проводили внеплановую проверку термокамер. По регламенту, любые узлы, не прошедшие температурный контроль на месте, должны быть отправлены транзитом через седьмой отдел, где камеры были свободны. Я лишь следовал инструкции по маршрутизации опытных образцов.

Серго смотрел на меня секунду, вторую. Его лицо оставалось непроницаемым.

— Феноменальная память на инструкции, Иван.

— Стараюсь соответствовать стандартам объекта, — слегка кивнул я.

Он усмехнулся, похлопал меня по плечу и пошел дальше. Я проводил его взглядом. Он собирал мозаику. А люди его склада опаснее всего именно тогда, когда перестают искать один конкретный ответ и начинают смотреть на картину целиком. Мне приходилось быть безупречным. Никакой суеты. Никаких сложных маневров там, где лучшей защитой оставалась подчеркнутая обыденность.

Но к концу февраля всё окончательно начало трещать по швам.

Напряжение в воздухе стало почти осязаемым. В столовой кто-то приносил свежую «Правду», и вокруг нее сразу собирались трое-четверо инженеров. Они не читали текст. Люди, выросшие внутри советской системы, были умны, и умели читать между строк, оценивать тональность, расстановку акцентов. Они чувствовали, что вершина, на которой держится вся их вселенная, начала подозрительно покачиваться.

Я знал, к чему всё идет. Мои исторические знания из прошлой жизни не были размытыми. Я помнил точные даты. Вот только меня всё равно одолевали сомнения. Что если всё пойдёт иначе? Красный Сын спас вождя, но что, если здесь он сам спасёт себя или некто другой вмешается?

*

Двадцать восьмого февраля меня вызвали в опытную кладовую. Просто передали через младшего техника, что Лебедев ждет меня внизу.

Подвал КБ встретил меня гулким эхом. Здесь было холодно. За массивным столом сидел кладовщик — мрачный ветеран с пустым левым