Я - Красный сын - Николай Миронов

порядок прогона. И сводная таблица, по которой можно было уже не на глаз оператора, а по проверяемому, повторяемому рисунку увидеть: этот комплект ламп ещё держит форму, этот уже безбожно врёт, а этот маскирует свою дрянную работу красивой цифрой в конце.

Это была уже не просто локальная латка на протекающей трубе. Это было Направление.

Соколов, старый волк радиолокации, признал это первым. Не вслух на людях, разумеется — таких подарков от него ждать не приходилось. У него вообще всё человеческое выражение эмоций шло через плотное сжатие губ, короткие многозначительные паузы и сухие формулировки.

Он пришёл к нам поздно вечером, долго и въедливо смотрел на осциллограммы очередного прогона, потом перелистнул наш журнал и сказал:

— Знаете, Петров, что в этом самое неприятное?

— Что? — обернулся я.

— Что если эта ваша связка дойдёт до серии, нам тут пол-Бюро придётся переучивать заново. А вторую половину ещё и заставлять публично признавать, что они годами смотрели не туда.

— Значит, придётся.

Он тяжело хмыкнул. Но журнал с расчетами забрал с собой.

А через два дня мне передали бумагу. Уже не через Лебедева, а напрямую из секретариата. Моя тема получила официальное отдельное обеспечение «в пределах утверждённого объёма». Бумага была сухая, корявая на ощупь и бюрократически бездушная. Но если перевести её канцелярский язык на нормальный, всё звучало потрясающе просто: под меня открыли государственную смету.

Стендовое время. Два техника на постоянной основе. Дефицитные материалы по списку. Несколько редких деталей, которые раньше пришлось бы добывать криком и взятками в виде спирта. И отдельная строка согласования на самый верх.

Это был ещё один ощутимый шаг к цели.

Не потому, что меня где-то похвалили. А потому, что непробиваемая советская система впервые выделила под мою мысль реальный ресурс.

Это и есть тот самый момент, когда идея перестаёт быть раздражающим «умничанием».

Она становится Делом.

Примерно в те же дни я узнал и про результаты анализа своей крови.

Не из торжественного доклада с печатью, конечно. Такие вещи мальчикам не приносили на серебряном подносе. Но, когда человек уже умеет отличать на объекте шаги Лебедева от шагов дежурного врача, а сухой голос Серго — от любого другого даже через две закрытые двери и длинный коридор, вопрос упирается не в уровень допуска, а исключительно в терпение.

Подслушанный разговор был коротким и напряженным.

— По общей биологии — чисто, — отчитывался кто-то незнакомый. Судя по интонациям, врач не из нашего, инженерного контура. — И по специальной сверке никаких совпадений нет.

— Совсем? — недоверчиво спросил Серго.

— По всем известным нам материалам — да. Ничего, что можно было бы привязать к какой-либо отдельной группе или линии.

Повисла плотная пауза.

— То есть он у нас просто феноменально удачный экземпляр? — голос Серго прозвучал так ровно и холодно, что это было хуже любой матерной ругани.

— Я сказал не это, товарищ Берия. Я сказал, что анализ крови ничего не объясняет.

Вот и всё.

Если бы моя подставная кровь дала знакомый чекистам след, им было бы парадоксально проще. Любую известную дрянь — хоть мутанта, хоть упыря — можно положить в классификатор, завести ящик, назвать, свести с похожим историческим случаем и придумать порядок обращения. А когда идеальная кровь показывала обычного человека там, где обычного человека с такими мозгами и реакциями быть просто не должно, это означало только одно: со мной Серго придётся разбираться иначе.

Поэтому я не испытывал радости от этой маленькой победы.

Слишком хорошо я понимал, что отсутствие ответа для таких людей — это тоже ответ.

При этом все эти недели он наблюдал за мной, и я часто слышал его разговоры обо мне с другими людьми.

А после этого доклада Серго стал смотреть на меня ещё внимательнее при случайных пересечениях, которых, как ни странно, было несколько за последние полгода. Не демонстративно. И не чаще обычного. Просто — внимательнее. Словно в его блестящем аналитическом уме щёлкнуло: прежние, удобные версии кончились, значит, дальше придётся строить новые, куда более сложные.

Это было неприятно.

Но вполне предсказуемо.

К концу долгого, вьюжного февраля я уже окончательно жил в новом ритме.

Утром — бумаги, люди, споры до белого каления, расчёты, сводки.

Днём — стенд, контрольный тракт, прогоны, вонь горелой канифоли и ругань с теми, кто хотел сдать блок быстро и без лишней возни.

Вечером — мои листы, новые сложные режимы, коррекции и та самая тихая, кропотливая работа, которую потом на больших министерских совещаниях обычно называют одним скучным и коротким словом: Тема.

Иногда я ловил себя на том, что начал думать не как случайно подпущенный к секретам попаданец, а как уверенный в себе человек, у которого уже есть собственный, бетонный кусок фронта. Не очень большой. Пока ещё неравный чужим. Но — свой.

И вместе со всем этим шла другая, скрытая линия.

Ночная. Тихая. Без официальных вывесок.

Я не бросил мысль про скрытый контур, загадочную картотеку и тот самый «девятый отдел». За эти зимние недели я, используя свой слух и наблюдательность, собрал больше, чем рассчитывал изначально. Повторяющиеся в коридорах шифры, знакомые номера правительственных машин, подписи на документах, время ночного движения спецтранспорта, странные бумаги из санчасти, бесследно исчезающие из общего журнала. Всё это пока ещё не складывалось в готовую, подробную карту, но уже перестало быть просто догадкой.

Где-то там, прямо за стеной моей официальной дневной жизни, действительно работала другая, теневая система.

И рано или поздно она сама должна была потянуться ко мне, так как была плотно связана с людьми, имеющими реальную власть в СССР.

В общем, к началу марта у меня уже было то, чего ещё осенью не могло быть в принципе.

У меня была собственная тема. Собственный, железно работающий узел. Свои надежные люди. Своя папка, под которую бесперебойно шли государственные материалы и время. И, что важнее всего, стойкое ощущение: ещё немного — и я смогу не только чинить дряхлую логику существующей ПВО, но и начать двигать архитектуру советской науки туда, куда она сама бы без меня ещё долго не дошла.

Это было очень опасное чувство.

И дьявольски приятное.

До вершины мне было всё ещё далеко, но впервые за всё это время я по-настоящему, без иллюзий, видел её впереди.

Глава 32. Стук уходящей эпохи

Зима 1953 года запомнилась мне не морозом.

Мороз-то как раз был самым обычным,