Фантастика 2026-169 - Алексей Аржанов

– Ты, значит, свою не слушаешь? – уточнил Арес спокойно. Дождался кивка и обрубил: – Потому что моя – Мудрая, а твоя – дура.

– Ты не Мудрая, – бессильно шептала мать, к которой Афина осмелилась наведаться только через три года через побега. – Иногда мне даже кажется – ты не моя дочь. Променять всё на мальчишку…

– Ты растратила всю свою мудрость, кувыркаясь с Аресом в постели, – презрительно фыркала бывшая подруга Артемида. – Стоило оно того?

– Да какая уж теперь мудрая! – отмахивалась молва.

Афина кивала. Подтверждала матери: да, я не только твоя дочь. Усмехалась Артемиде в лицо: может, и стоило. Не вслушивалась в молву.

Подхватывала, будто нити, все, что случилось, ткала единое полотно: вот являются заговорщики, которых незнамо кто подначил… впрочем, ясно кто – Мом Злонравный. Почти удавшееся свержение отца – каким-то чудом заговорщики оказались поверженными, а Аид Невидимка освободил себе руки и едва было не посадил на трон Олимпа своего сына – и любовника Геры.

– Двадцать лет, – процедил Арес, когда услышал о том, как свергали Климена Олимпийского. – Двадцать лет думал, что это я… Тартар бы взял этих Прях!

Возвращаться на Олимп они не стали. Даже когда чаши качнулись было: вот она – война с Посейдоном! С подземным миром! Вот – война…

Не та война.

– Будет другая, – тихо сказал Прометей.

Он пришел в тот день, когда Аид должен был нарушить клятву Стиксом. Афина знала: нарушит. Значит – конец Посейдону… или кто там в его теле. Значит – этой войны не будет.

Хотелось отбросить проклятую мудрость – которая говорила, что и здесь отец поступил правильно, выбрав самую малую цену. Неправильно. Неестественно. Не так, как любой из Кронидов – не так, как кто угодно.

Впрочем, разве кто угодно сойдет с трона сам? Или оставит в живых сына, о котором сказано было – свергнет отца. Или добровольно отпустит жену к любовнику. Или…

– Кто начнет ее? – спросила Афина – и не получила ответа. Тогда она кивнула. Спросила иначе:

– Кто ее начал?

– Любимчик, – шепнул Прометей, задумавшись. Вздохнул тихо: – Со щитом было бы легче. Но он стал лучником… а стрела может обратиться против кого угодно. Теперь у него нет стрел – остановит ли его это?

Афина молчала. Думала об отце, который нынче шагнет в ледяные воды, предотвращая войну. О том, что всю свою жизнь он старался предотвратить войны: сперва с Кроном, потом между братьями, потом с титанами, со своим сыном, теперь вот – с подземным миром. Наверное, это мудро, вот только – долго ли бегать от неумолимого? Рано или поздно, сколько ни отворачивайся, война явится на порог. Рано или поздно…

– Можно ли избежать? – спросила она. Провидящий качнул головой. Потом вдруг прибавил тихо:

– Однажды я попытался свергнуть Климена Олимпийского. Участвовал в заговоре вместе с его братом, Посейдоном. Заговор не удался, и Климен спросил меня – что я такого видел… Я видел его, творящего расправу над моим учеником. Видел войну между ним и Ифитом. Видел безумного тирана у власти…

– Мойры тоже видели, – сухо сказала Афина, – как сын свергает отца.

Подумалось вдруг: что они видели обо мне? Обет девственности? Эгида с оскаленной головой чудовища? Вечное соперничество с братом?

– Пророки видят лишь тот исход, который ближе всего, – проговорил Прометей задумчиво. – Видела ли ты их полотно, дочь Метиды? Я видел и касался его – осязал призрачные шансы нитей. Чтобы предсказать один исход, нужно помнить о том, что настоящих исходов сотни.

– Так почему Судьбы не избежал Крон? Ведь и ему дали то самое пророчество? Почему он схватился за те нити, которые ведут к его свержению – почему не смог? Почему не предусмотрел?

Сорок тысяч почему – выплыло откуда-то, то ли из прошлого, а то ли так – из мыслей. Сорок тысяч почему – и всего один ответ: потому что это ты, моя Ананка…

Голубые глаза Провидящего прятались за длинными, как у женщины ресницами. И Афина вдруг поняла: его мучают те же вопросы. Нет. Наверное, те же вопросы мучают всех Мудрых.

– Прях – тоже, - тихо промолвил вдруг Прометей. – Думаю, и Пряхи не знают ответа на это, дочь Метиды. В конце концов, Мойры не вездесущи. Говорят, даже их мать…

Замолчал, устыдился великого кощунства, которое чуть было не полезло с уст. Потому что разве не Ананка Неотвратимая знает все и обо всех? Разве не она видит все будущие, какие только могут сложиться? Ведь должна же была та, которая где-то вращает ось мира, прозреть это все: двое, бегущих от Олимпа на колеснице, сына, не свергающего отца, жену царя, сбегающую с любовником-кифаредом, и сломанные крылья бога смерти, и его сватовство к огненной богине… Должна была?!

Должна была предусмотреть и предвидеть, что треснет и вывернется наизнанку привычный уклад, что песни начнут стыть у аэдов в глотках, что Лисса-безумие сама признается: ей до такого не додуматься… должна?

Ананка – мудра, а мудрость всегда должна предвидеть.

Потому что, если бы вдруг не предусмотрела и не предвидела – она посчитала бы нас всех, вышедших за грань, слишком непонятными, слишком спутавшими пряжу ее дочерям… что делают с паразитами, путающими пряжу?

– Будет война, – шепотом повторила тогда Афина. – Другая.

* * *

Афина вздрогнула, очнувшись. Потянулась к мужу мысленным зовом – и словно ударилась в глухую стену. Будто зовешь не просто далекого – того, кого и нет вовсе.

Ногти вонзились в яблоко – плод брызнул золотистым, пахучим соком. Афина, опомнившись, вскочила. Отшвырнула одело. Прислушалась слухом воина – по утренней привычке.

За стенами спальни перекликались служанки, пахло мясной похлебкой. Утро было в разгаре: звенели птицы, где-то дробно стучал нож. Промахос нахмурилась. Отбросила яблоко, проводя по телу ладонями – облекаясь в короткий, боевой хитон и дорожный хламис.

Муж исчез неспроста. Яблочный сок отдавал горечью извинений. Мнимой беспечностью («Я ненадолго, не беспокойся»). Ложным призывом не тревожиться («Кушай яблочко и не волнуйся, женушка!»).

Афина призвала яблоко обратно в ладонь. Задумчиво покрутила так и сяк, пораздумала: послать, наподобие метательного диска, в голову? Достойно Деметры, а не Мудрой. Я еще сделаю так, что ты на яблоки не сможешь смотреть, муженек. Особенно за то, что