Гордость. Вера. Верность - Кирилл Малышев

– В убийстве твоих родных я не участвовал, но в остальном помогал ему. Потому казни и меня. Я виноват перед тобой и твоим родом. Мне более незачем жить. Да я и не буду. Не казнишь – сам удавлюсь.

Владимир внимательно посмотрел на ночного гостя. Его измученная, сгорбленная фигура, неухоженные волосы и всклокоченная, давно не стриженная борода выдавали в нём глубоко отчаявшегося человека.

– Готов ли ты поклясться, что твои слова – правда? – недоверчиво спросил князь.

– Да. Я не стану прятаться от посадника, если хочешь – повторю всё это перед ним, – уверенно кивнул боярин. – Тимофей убил мою дочь, забил до смерти и бросил нагую у всех на виду.

– Ирину? Я знал её.

– Да, – Остап поглядел на него глазами, полными боли. – Она была красивой, доброй девушкой. Единственным родным для меня человеком. А он жестоко убил её. Потому я и рассказываю тебе обо всём.

– Возможно, ты просто хочешь отомстить посаднику…

Туманский молча поднял руку и, запустив её куда-то под одежду, покопавшись немного, извлёк наружу смятый листок и протянув его удивлённому Владимиру.

– Это приказ Думы открыть ворота Роговолду, – сообщил он. – Сохранил, на всякий случай. Я сам, лично передал его страже. Обрати внимание на подписи.

Князь, подняв брови, пробежался глазами по документу, задержав взгляд на темно-коричневых пятнах.

– Знаешь, чья на нём кровь? – спросил Туманский. – Она, как раз, принадлежит тем, кто не захотел впускать твоего дядю в город.

Владимир, прочитав бумагу, аккуратно сложил её и, спрятав в карман кафтана, поднял глаза на Остапа.

– Почему Тимофей тебя не убил, раз ты так много знаешь?

– До сих пор я был верен ему, – пожал плечами тот. – Чтобы придать законности своим действиям, ему была нужна послушная Дума. Но теперь, после последнего заседания, когда я проголосовал против его венчания на Речной престол, думаю, у посадника больше нет во мне нужды. Но я не собираюсь ждать, когда его ручной пёс, Антон, придёт за мной. Я сам лишу себя жизни.

– Не стоит спешить, Остап Михайлович. Сегодня был тяжёлый день. Я подумаю о твоих словах завтра. А сейчас ступай. Утро вечера мудренее.

Бросив на собеседника быстрый взгляд, боярин покинул помещение. Владимир озадаченно посмотрел ему вслед.

Когда Туманский вышел в лишённый света коридор, его шаги замедлились. Он остановился и, тяжело дыша, прислонился к холодной стене, чтобы собраться с мыслями. Руки подрагивали, а в груди разрасталась тупая боль от пережитого нервного напряжения. По своей натуре он был верным человеком, и предательство Тимофея, даже после всего совершённого им, далось Остапу нелегко. Возможно, он и не пошёл бы на такой шаг, если бы уже не принял другого, более серьёзного и страшного решения.

Отдышавшись, он оттолкнулся от стены и, едва переставляя ноги, поплёлся к выходу с твёрдым намерением прийти домой и хорошенько надраться, чтобы утром, с первыми лучами солнца, завершить свой земной путь.

Остап не спеша покинул княжеские палаты и, сопровождаемый пристальными взглядами стражи, вышел на Храмовую площадь. Здесь практически не осталось людей, и только запах дыма от тлеющего кострища напоминал о проведённом недавно ильде.

Остап не глядел по сторонам. Ничего не вызывало у него интереса – он был погружён в тяжёлые раздумья. Сгорбившись и опустив голову вниз, мужчина шаг за шагом приближался к своему мрачному, пустому дому.

– Хозяин, ты ли это? – спросил подслеповатый Мартын, откликаясь на стук и открывая дверь. – Я уж думал, что сегодня не придёшь.

Не ответив всклокоченному старику, Туманский протиснулся внутрь.

– Остап Михайлович, – держа в руках горящую свечу, обратился тиун. – Не угодно ли тебе чего?

– Хлебного вина принеси, – безрадостно отозвался боярин. – Несколько бутылей сразу тащи.

– Зачем так много? – удивлённо воскликнул Мартын.

– Неси! Зачем – не твоего ума дело!

Остап, сняв шапку, безразлично бросил её в затянутый паутиной угол. Скользнув взглядом по унылой обстановке своего жилища, сел за покрытый пылью стол.

Хозяйство давно пребывало в беспорядке. В доме не было других слуг, кроме старого тиуна, которому было тяжело следить за всем разом.

Боярин вспомнил, что когда здесь была Ирина, всё выглядело иначе. Она, хозяйственная и трудолюбивая, поддерживала в этих стенах порядок и уют.

Ирина…

Закрыв лицо руками, Туманский шумно выдохнул.

Откуда-то из темноты вынырнул управляющий и, звякнув стеклом, поставил на стол несколько пыльных бутылей и пустой стакан. Не глядя на слугу, Туманский взял одну из них и, откупорив, начал пить прямо из горла.

– Стакан бы взял, Остап Михайлович! – посоветовал старик.

– Уйди, Мартын, – оторвавшись от бутылки, мрачно ответил тот, глядя перед собой. – Оставь меня, ради Владыки!

– Может, ещё чего принести? Прежде чем пить, поесть надобно!

– Да иди ты уже! – выкрикнул боярин, сжав кулаки. – Не видишь, не до тебя мне!

Мартын, пожав плечами, ушёл, шаркая ногами по грязному дощатому полу. Старик не обижался на хозяина за грубость и крики. В последнее время его вспышки гнева стали частыми.

Оставшись в одиночестве, Туманский снова приложился к горлышку. Хлебное вино обожгло его горло, оставив горькое послевкусие. Мужчина ничего не ел с самого утра, и хмель быстро затуманил его разум. В глазах появилась мутная дымка, руки обмякли и бессильно легли на стол.

Да, он был пьян. Но, чтобы решиться на задуманное, требовалось выпить больше. Гораздо больше. Осушив первый сосуд, он, взмахнув рукой, бросил его в тот же угол, что и шапку, и, рыгнув, потянулся за вторым.

Боярин откупорил бутылку, сделал несколько больших глотков и, утерев губы рукой, заплакал. Он вспомнил прошедший намедни ильд, в пламени которого покинула этот мир его дочь. Обряд был скромным: проститься с девушкой пришли лишь трое. Он сам, Захар, княжеский тиун, и Мартын, который растил девочку с момента смерти её матери. Тимофей, муж, этот подлец, даже не явился на ильд жены, которую сам же и убил.

Вспомнив о чём-то, боярин, оперевшись о спинку кресла, встал и на нетвёрдых ногах подошёл к стоящему у стены шкафу. Протянув руку, достал из его глубины таинственный предмет и, прижав его к груди, вернулся за стол. Рыдания сотрясали его тело, когда Остап аккуратно положил вещь перед собой.

Это была чёрная, закопчённая и обожжённая посмертная маска дочери.

– Иринушка… – роняя на столешницу слёзы, прошептал он. – Почему я тебя не послушал! Дурак. Какой же я дурак! Отдал тебя на растерзание зверю!

Боярин осторожно провёл дрожащими пальцами по шероховатой поверхности маски. Коснулся глиняных губ, чувствуя их холодную твёрдость, скользнул по щекам и подбородку.

В его голове одно за другим проносились воспоминания о дочери. Почему-то сейчас