Завещание беглеца - Андрей Геннадьевич Лазарчук

жить и радоваться. Дочка выросла. Учится. А я старуха.— Жена расшвыривает створки двери в спальню. Слышно, как там о чем-то говорит с дочерью. Долетает внятное: — Надоело!

Снова звонит телефон:

— Слушаю.

— Привет, Ваня! Что молчишь? Не узнал?

— Узнал! Чего уж...

— Поздравляю тебя!

— С чем это?

— Ни с чем, а с кем.

— Чтооо?

— А то! Сын у тебя народился.

— Давно?

— Скоро месяц...

— Ты где, где ты?

— Все там же.

— Жди. Я сейчас.

Разлетаются двери спальни:

— Куда это ты так рано? Может, позавтракаешь?

— Да нет! Коляня пропал. Надо... бежать.

— Да не ври ты хоть! Куда денется твой Коляня! Ладно. Беги, беги! И когда уже совсем уберешься отсюда? Надоело.

Некудышная весна. Тоже мне субтропики. На Набережной пусто. Ветрено. Море бьется о бетон. Пыль соленую несет с мола. И на том краю улицы, кажется, показалась наконец счастливая мамочка.

Она ли в самом деле? Ну и новость. Поздравленьице, так поздравленьице!

— Заждался? — спросила.— Извини, что без него. Не хотела будить. Ночь выдалась сумасшедшая.

— Здравствуй, Шура.

— Здравствуй, Ваня.— На высоких каблуках. По лицу жуткие эти пятна беременности, отвисший живот. Голова недочесанная.

— Что ж ты, Шура?

— А что я?

— Ну так вот. Перед фактом ставишь. Нате вам подарочек! Можно ж было посоветоваться, решить вместе.

— «Вот я в беззаконии зачат, и в грехе родила меня моя мать». Так что ли? От этой печки пойдем плясать? — Шура сдернула с шеи косынку. Расстегнула малиновый плащ. Оказывается, он малиновый, а когда подходила, казался серым.

— Ну и весна нынче! — попытался перевести разговор на другое.— Апрель называется.

— Это мое дело: быть или не быть ребеночку. Ты, конечно, меня извини, что я решилась на это, тебя, не спросясь...— каждое это слово прямо-таки прыскало горячим. Шура из последних сил сопротивлялась обиде. Он хорошо знал ее и потому видел, что у нее на душе и чего ей стоит этот разговор. Чужая боль нередко нам открывается не в ощущении, а зрительно. Вот хотя бы эти полные горечи уголки губ...

— Я мечтал. Я даже просил Бога,— ответил он.

Губы залило тоской, таившейся в уголках рта. Нос покраснел. Ресницы оплавились и потекли синей слякотью.

Ее трясло, наверное, с полчаса. Она не могла и слова выговорить. Мычала, словно заика.

Он гладил ее по спине, плечам, голове, целовал мокрые руки. А когда она смогла идти, он повел ее на пирс и умыл водой моря. От этого руки ее стали еще горше.

— Пойдем, пошли к нам. Ты увидишь их: маленького, бабку, деда...

А он добавил:

— И мужа!

Муж — фьють! Смылся ночью. Прибежал, набуровил сорок бочек арестантов. Покидал вещички в мешок и был таков. А я и рада. Совсем бы никогда не вертался. А знаешь чего набуровил? Якобы мой брат пригрозил ему кишки выпустить... Так что пойдем к нам. Ты увидишь, какое гнездышко у твоего птенчика. Золотое место — Кизиловая горка. Прямо над морем. Сдаем курортникам летом полдома и веранду. Можно, не работая, прожить. Пошли же...

— А меня тоже сегодня ни свет ни заря подняли. Жена моего приятеля позвонила. Да ты его знаешь: Коляня. Дома не ночевал. Я знаю, где он — в галерее. Выставка там сегодня открывается. Вот он и пашет там всю ночь. Там и его картинки будут. Слышишь, Шурик, пойдем, а потом — будь по твоему — к тебе, к вам. Надо Коляню предупредить, что он в розыске. Жена у него ненормальная. Скандал может учинить. К тому же увидишь там одну вещицу. Коляня нас с тобой изобразил.

— Когда это было, что-то не помню?

— А однажды застал нас в мастерской, когда мы уснули, и набросал, а потом доделал по памяти.

— Голыми?

— Да не волнуйся ты. Мы там неузнаваемые. И знаешь. почему? Он написал нас не в том возрасте. Мы там с тобой старше, чем есть. Так что никто и не узнает.

— А я вспомнила. Ты мне тогда еще вот это колечко подарил...

— Колечко? Не помню... Покажи-ка.

— Ну как же, из моржового клыка. С глазком. Ты тогда еще присказку говорил: «Смотри в оба, зри в три!»

— Моя работа! Но убей не помню, когда делал, когда дарил...

— Правда? Ну ты даешь...

— Я давно замечаю в себе какие-то чудеса с памятью. Помню, чего не было, и не помню, что было.

Они шли по Набережной, размашисто шагали против ветра. Ее черно-блескучие волосы играли. Глаза светились синим огоньком. Пигментные кляксы вдруг исчезли. Шура дышала шумно, сильно стучала каблуками, крепко держалась двумя руками за его локоть.

— Жуткая, Ваня, новость. Слышала, когда ехала сюда в троллейбусе: якобы из больницы мертвяк сбежал.

— Чушь какая-то. Вот уж люди, как выдумают чего.

— Я тоже так думаю, Ванечка.

Внезапно оп остановился. И, встревоженно глянув на Шуру, сказал:

— Шурик, подожди меня тут минуту. Я загляну в мастерскую. Может, Коляня там?

— Ну ты ж говорил, предполагал...

— Все-таки я сбегаю, тут рядом. Подожди.

— Тогда и я с тобой.

— Не стоит. Я мигом. А потом — в галерею.

— Нет уж. Я с тобой.

— Ладно. Пошли.

Достав из тайничка свой ключ, Иван открыл мастерскую. И первая туда вошла Шура.

— А тут человеческим духом пахнет,— сказала она. И направилась на кухню.

Иван же прямым сообщением бросился на половину Коляни. открыл шкаф. Там висел серый окровавленный импортный плащ.

— Ваня! — кричала с кухни Шура.— Тут совсем еще горячий чайник на печке.

— Значит, все в порядке, ничего с Коляней не случилось плохого,— ответил Иван, оглядываясь и запихивая злосчастный плащ в один из старых вместительных этюдников Коляни.

Тут и раздался звонок. Иван не успел дух перевести, как Шура уже впускала в мастерскую незнакомого парня. Он бесцеремонно обежал все комнаты мастерской, ринулся к шкафу и лишь после того, как заглянул в него, представился:

— Следователь Синаний Валентин Антонович, лейтенант милиции. А вы, как я понимаю, Арусс Иван Митрофанович?

— Вот именно.

— Мне поручен розыск без вести пропавшего художника Коляни Степана Степановича...

— Чем могу, помогу,— Арусс оглядывал молодого сыщика. И он ему не нравился. То ли из-за отсутствия военной выправки, то ли оттого,