Завещание беглеца - Андрей Геннадьевич Лазарчук

— Без отца родиться, расти, жить?

— Но ведь и ты родился безотцовщиной.

— Неродной у меня был получше иного родного.

— Однако все же не родной... И почему ты думаешь, что у твоего сына отчим можем быть хуже, нежели был твой?

— Я хочу, чтобы он вырос человеком.

— Ты бы как раз и испортил дело.

— Я?!

— Ты бы из великой своей нежности создал бы для своего чада такие условия, что в конце концов из него ничего бы путного не получилось. Слишком ты любил его, потому и любил его на расстоянии. На Земле этого достаточно. А Там... Там в любви не нуждается никто. Там все как раз и держится на любви всех ко всем. Любовь Там и есть способ существования. Бессмертие и есть способность всех любить. Сто восемь возвращений на Землю как раз и есть тот минимум, который делает человека способным к бессмертию.

— Да он никак помирает,— Арусс услышал эти слова и открыл глаза.

Морфий стоял над ним. Один. Еще двое направлялись к Фазану. Кто-то еще маячил на круче обрыва.

— Мы так не договаривались. Ты обещал один,— прошептал Арусс.

— Что-то я не дотумкаю,— продолжал свое Морфий.

— Все, как условились. Я... Мне удалось его уколоть...

— Он тебя тоже... И, как я понимаю, основательно уколол. Ловкий пацанчик. Моя порода! Приучу, гаденыша. Послужит дяде родному. А то — ишь ты — террор объявил. А ты, старик, молоток. Жаль, конечно, тебя. Но ничего не поделаешь. Не так я хотел тебе помочь.— Морфин полез в карман,— Это твой паспорт. Вот твоя фотка — наклеена, придавлена печатью. И написано: международный. Осталось только заполнить его твоими данными. И, клянусь, все так бы и было, но ты сам подкачал. В таком виде тебя никакая заграница не примет.— Морфий бросил на Арусса взгляд, в котором и в самом деле было неподдельное сожаление. И отвернулся, чтоб уходить. Но тут же обернулся. Теперь его лицо было полно слез. Они хлынули и обожгли побледневшие вмиг щеки и смешались с кровью. Когда Морфий упал навзничь, так и не сообразив, что с ним. Выстрела он не слышал. А не слышал потому, что не ожидал ничего подобного от умирающего лысого бродяжки, мечтавшего выбраться куда-нибудь подальше за границу.

Потом последовали еще несколько выстрелов. Арусс с облегчением принял их тяжесть: «На Бога уповаю, не боюсь, что сделает мне человек?» Это услышал он в себе. А потом спросил жалобно: «Что ж, все напрасно?» И ощутил, как падает в долгую бесчувственность навзничь. И все прислушивался, ожидая тот единственный голос, пока не услышал: «За то, что возлюбил Меня, избавлю его, защищу его, потому, что он назвал имя Мое...». Значит, не напрасно!» — сказалось Аруссу его же голосом. И в самый последний миг прилетел к нему голосок насельницы Йоты в одном слове коротком: «НЕТ!» И в этом слове он услыхал ее радость — радость, которую дает еще более короткое слово «ДА!»

Опять весна. И вновь цветут яблони. И пространство, и рассеянный свет. И соловьи и прочие птахи слышны. И вдали — храм. Изящная базилика. Белая, как облако. А окрест — сколько хватает взора — домики, домики в острых под красной, оранжевой, розовой, золотистой черепицей. И над каждым желтые и белые антенны.

— Где это мы?

Глаза ее светились каким-то злато-зеленым светом.

— Спасибо тебе,— сказал Арусс.

— И тебе спасибо,— ответила она. И добавила: — Сейчас я уйду. А ты чего хочешь?

— Творить хочу.

— Ты будешь творить золотом. Не позволяй себе трудиться серебром. Оставь серебро до той поры, когда иссякнет золото. Станешь старым — серебро пригодится. Но медью никогда не созидай, даже в старости. Золото — это поэзия. Серебро — мастерство. Медь — подделка. Только поэзия продукт духа.

— Значит, и здесь старость?

— Да, и здесь. Но это не то, что ты знаешь... Не спеши — все в свой час. Теперь тебе спешить некуда и не надобно. Чего хочешь еще?

— Увидеть Землю...

— Зачем? — Насельница изумленно уставилась на Арусса. Недоуменно рассмеялась. И сказала: — Ты удивительный. однако, тип. Смотри!

И Арусс увидел:

Пунцовый вертолет завис над оврагом. Бегущие по лесу, отстреливающиеся люди. И светловолосый парень, сидящий около большого с черным лицом и тонкими руками распростертого тела.

— Сынок! — прошептал Арусс.

Парень поднял голову, и Арусс увидел его сухие, вопросительные глаза.

— Прости меня.

Глаза оставались непонимающими.

Арусс заплакал и прошептал: «Сильно угнетен я, Господи, оживи меня по слову Твоему».

— Зачем? — закричала Йота.

Арусс оглянулся. И не увидел ее. Только злато-зеленый свет брызнул ему на лицо. И пахнуло морским ветерком.

Ведь понимаешь, что снится тебе это падение с огромной высоты, навзничь, а все равно жутко. Сначала стремительное, постепенно оно замедляется и превращается в полет. И тут же начинает звучать пение. Я давно знаю эту музыку: песня рабов из «Набуко» Верди. Какой совершенный хор! Я его слышал Там. Он Оттуда, где сейчас вековует бессмертный Джузеппе. Собрал под свое начало всех лучших певцов мира. И они поют эту музыку сфер...

Какой хор! Если бы не этот сигнал, какой-то диссонирующий рядом с гениальной мелодией... Звонок. Оп все портит. Убивает.

Болит голова. Ноют суставы плеч. Подкашиваются ноги. А тут еще эти звонки!

«Проснись! Ну проснись же! Пааапа! К телефону тебя». Какой капризный голос! Или испуганный? Дочка! Слышишь голос, а глаза не открываются. Какое-то вязкое бессилие.

Наконец возвращается способность говорить:

— Ну что там? В такую рань!

— К телефону скорее иди! — Дочка, розовая, дылдастая, вздыбленная какая-то.

— Слушаю... Кто? Понял. Коляню не видел. Давно не видал. В мастерской? Не был. А что? Дома не ночевал? Значит, в мастерской. Нет в мастерской? Странно!

Пошли гудки отбоя.

— Что там стряслось? — Жена, тоже вздыбленная, усталая, словно тоже всю ночь не спала.

— Коляня дома не ночевал.

— Коляня! Никогда бы не подумала. Божий одуванчик! Значит, и он туда же... Твоя школа!

— При чем тут это? Что ты сразу... с утра пораньше начинаешь!

— Да пошел бы ты! — Жена начинает метаться.

«Господи! Какая же она стала невыносимая. И куда все подевалось? Ведь было же, было и совсем недавно: и свет, и нежность, и что-то похожее на счастье».

— Мне скоро сорок лет! Теперь бы