Завещание беглеца - Андрей Геннадьевич Лазарчук

— Как? — бродяга присел на корточки рядом.— Что ты говоришь? О ком?

— О мальчике моем. Сгорел он синим пламенем. В третий раз в принудиловке лежит. Видал бы ты его! Старик стариком. Мне было двадцать, ему тридцать пять, когда мы познакомились. Они очень похожи: отец и сын. Первый сгорел на моих глазах. И второй догорает. Старик, старик, старик...— Она покачнулась и, потеряв устойчивость, рухнула на колени.— Я боролась. Не хотела отпускать. А он, упрямый, мне сказки стал рассказывать, мол, я должен, у меня — задача. Все впустую. Вынес из дому все, что можно было продать. А когда уже нечего было продавать, мужеву работу отнес — статуэтку красного дерева. Коляня говорит, что цены ей нет.

Бродяга вздохнул, состроил понимающую гримасу.

— Ну что ты кривишся? — Женщина встала на ноги, принялась развешивать оставшееся белье. Управившись, села на перевернутый таз и сказала почти спокойно: — Ну конечно, тебе должно быть обидно...

— А где он лежит?

— В том и дело, что трупа не нашли. Я побежала за людьми. А когда вернулась, ничего. Пустое место. Я сильно кричала тогда. Ну вот все и сочли, что я спятила... держали в клинике. Я ни в какую не соглашалась с диагнозом, но в конце концов Коляня меня убедил, чтобы я поддалась. Мол, чем тебе плохо — пенсию дадут. Ну и присвоили мне вторую группу. Дали сто рублей. Все равно не хватает. А когда с ним это началось, меня тут и взяло по-настоящему. Пока я находилась в лечебнице, он попался на крючок.

— Я хочу поговорить с ним...

— Ты хочешь узнать, почему это случилось? А кто ты такой? Да, кто ты такой? — спросит он тебя.— Чего ты в душу лезешь? Да пошел ты отсюда,— скажет он. Вот и все, чего ты добьешься. Помочь ему невозможно. За него только отомстить остается. Но это не для тебя. Ты — старый бродяга... А для такого дела нужен ловкий, молодой, храбрый человек.

— Пойдем к нему.

— Куда? Он уже пошел мстить. Его теперь не найти. О нем узнают, когда он достанет этого подонка Морфия. Мальчик поклялся мне. И я его благословила. Он за всех с ним рассчитается.

— А Морфий, где он теперь обитает?

— Всюду. Он везде. Иногда его можно застать у моей дочки. Сначала он ее сломал и сделал своей наложницей. Так он называет своих баб — наложницами. А потом моего мальчика в сети свои завлек. Не горюй, мол, успокаивал он меня, мы ж не чужие. Я сделаю твоего парня наследником. Все движимое и недвижимое его будет. И успокоил. Я уши развесила. Когда ж я увидела, в кого превращается мой мальчик, кинулась к Морфию, умоляла, на коленях просила спасти дитя. Он и бровью не повел, а только сквозь зубы цедил: «Кто же знал, что он у тебя таким хлипким окажется. Я вот всю жизнь потребляю и ничего». Вот тогда я и сказала ему, что на всякого палача удавка припасена. Он думал, что на него управы нет. И вот пришло время. Дни его сочтены.— Она достала папиросу. Жадно закурила.— Мой мальчик его прикончит. Он у меня смышленый... И он дал мне слово.

— Но ты сказала, что он лежит...

— Да! Он залег. Он в засаде. Не зря мы его с тобой сотворили. Ой, не зря! — Сандра яростно рассмеялась и пошла прочь в темный подъезд, ни разу не оглянувшись на Арусса.

Какой дорогой Фазан пойдет убивать спрятавшегося в горах Морфия? Возможно, и сам виновник переполоха в то раннее утро до конца не решил, с какой стороны лучше подбираться к логову главаря наркобанды. Узколицый жилистый блондин вышел из пещеры, где провел ночь, умылся в ручье; его бледное с воспаленными глазами лицо в тени пробуждавшегося леса казалось старше своих лет. Чуткая и сильная рука насладилась тяжестью и холодком почти новенького «Макарова», перекочевавшего из вещмешка за ремень под футболку. Оружие холодило живот. Разгоряченное жаждой правого суда нутро Фазана благодарно успокаивалось под этим увесистым холодком. Парень съел плитку шоколада, запил этот свой завтрак холодной водой ручья. И пошел.

Маршрут знал, кроме самого Фазана, еще один человек... Пожилой, лысый бродяжьего вида мужик знал, что мальчишку надо перехватить заранее, то есть до первой заставы, которыми окружил свое убежище полубезумный Морфий, иначе очумевшие от бессонницы боевики поднимут такой шум, что никаких концов не спрятать. Или шустрого Фазана придется вычислять снова. Каждый охотник желает знать, где сидит Фазан. А рассчитывает точно всегда тот, кто спокоен. Молчаливый старик, которому, судя по всему, спокойствия не занимать, Фазана на этом маршруте просто предвидел. Не важно, как ему это удалось. Важно, что именно такой человек вызвался помочь Морфию.

— Тебя рекомендовали достойные люди,— первое, что сказал при встрече ему Морфий.— Твое имя меня не интересует, а какое ты впишешь в свой международный паспорт, о котором ты мечтаешь, знать не хочу. Мы встретились с тобой, потому что понадобились друг другу. Итак, по рукам? — Морфии не пожал ему руку, а только ударил своей по его открытой ладони. И сказал в каком-то порыве отрешенности: — Такое состояние чаще всего свойственно людям, одержимым какой-либо неутолимой страстью, мучимым какой-либо неизлечимой болезнью. Когда накатывают приступы такой страсти или болезни, нм говорить трудно, смотреть больно, двигаться тяжко.— Словно в мигрени, щурил Морфий глаза, выборматывал слова. Провисшее в гамаке между двумя березами немолодое, изувеченное судьбой, бесполого вида существо вещало: — Мальчишка опасен, но к счастью, наивен. Он думает, что я спрятался от него. Пускай думает. Пусть ищет. Пусть олухи из моей охраны не спят ночей. Пускай все, кто посвящен, все время талдычат себе и друг другу, как опасен мальчишка, как напуган я. Для чего? А для того, мой милый, чтоб ты — никому не известный в этих местах человек — мог спокойно еще на подступах к моей даче остановить этого сумасшедшего малолетку. И уйти. Спокойненько уйти.

Пусть подозрение падет на меня. На кого еще? Начнут таскать меня, моих ребят... Таскать им не перетаскать! Ни я, ни мои подсобники ни под гипнозом, ни под наркозом не проговоримся, потому что чисты. Мы не убивали...

А вот тебе твое главное оружие. Если же мальчик остановится, начнет прислушиваться к тебе, подпустит