Завещание беглеца - Андрей Геннадьевич Лазарчук

«Господи! Наверное, такова вечность!» — пробормотал я. И услыхал: «Ты недалек от истины...» Голос был мне знаком, хотя и не походил на мой собственный. Во всяком случае, я его уже слышал. Я хорошо помню, где, когда и как это было. Я обрадовался. Прошло почти три месяца с тех пор, как я увидел эту странную женщину в троллейбусе. Все это время я ношу на безымянном пальце ее колечко. Из какого оно дерева, выяснить не удалось. Местные специалисты так и не пришли к единодушному выводу. Кто-то предположил, что оно из можжевеловой древесины, кому-то показалось, что это красное дерево. Один ювелир предположил даже саксаул... Кольцо было необыкновенным. Оно все время блестело, как платиновое, и пахло. От него постоянно исходил приятный, ни на какой другой не похожий аромат.

Я снова оглянулся и никого не увидел. Однако голос подал.

«Значит, недалек от истины. Так всегда — не хватает какой-нибудь малости до полного счастья».

«И все равно этого не так уж и мало, даже, быть может, много для... Мне теперь трудно судить. Истина — я знаю наверняка — не угадывается, а познается. И то, что кто-то сумел приблизиться к ней, совсем не плохо. Надо ждать. Ощутишь свет в душе, притаись и жди. Возможно, тебе посчастливится в этой жизни...»

«В этой? Выходит, что была или будет еще другая?» И тут я ее увидел. Она была в том же наряде: вязаное платье едва достигало загорелых колен. Короткая русая коса, темно-зеленые глаза.

— Почему ты босая? — вырвалось у меня.

Она стояла на фоне розовокожего куста жасмина, по которому только что бегала птичка.

— Ты уже прожил семь раз по семь... Йота. Мое имя Йота. Наше с тобой имя.— Она поднесла руки к своему лицу, подышала на них. И пальцы ее засияли, словно подсвеченные.

— Семь раз по семь? — воскликнул я, чтобы хоть как-то отвлечься, потому что светящиеся кисти рук ее меня напугали.

— Сорок девять жизней из ста восьми.

— Значит, осталось,— пытался я подсчитать, но, к удивлению своему, никак не мог справиться с элементарным арифметическим действием.— Осталось не так уж и мало.

— Пятьдесят девять раз осталось,— уточнила Йота.

— Ну и что с того? — подосадовал я.— Разве я что-нибудь помню из того, что со мной было в те сорок девять раз?

— А ты бы хотел помнить? Все?

— Зачем же все! Но самое лучшее из прожитого.

— Ишь какой! Лучшего. Так не бывает. Запоминается только то, что полезно. И не всегда поэтому лучшее.

— И что же запоминается?

— В первую очередь рождения и смерти...

— Это должно быть ужасно... потому что больно.

— Да. Рождаться и умирать больно. Но не это главное. А то, что при этом видится. Что видится в такие моменты, то и с тобой остается навсегда. Рождения и смерть закрепляют этот опыт. И чувство утраты. Оно непременно в обоих случаях.

— Утраты? Ладно, при умирании — это я понимаю, это чувство естественно, но при рождении?

— Рождаясь человеком, ты покидаешь вечность, то есть теряешь бессмертие, как же тут не сокрушаться. То, что потеря эта временная, человек не знает. Он не знает об этом, потому что не способен понимать сущность бессмертия. Потому же ему не дано помнить, что было с ним в прежние жизни. Это знание ему без надобности, даже вредно.

— Неправильно! Несправедливо! — От возмущения меня перестали пугать неподвижность Йоты, ее сияющие уже до локтей руки.— Не ведая о прошлом, забыв о своих ошибках, человек никогда не станет лучше. Он обречен повторяться, то есть топтаться на месте.

— Человек никогда не повторяется. От жизни к жизни идет — то медленно, то быстро, у кого как получается — к своему совершенству.

— И кто же это о нас так позаботился? Кто же это нас так жалеет, оберегает? Прямо святая ложь какая-то...

— Будто бы не знаешь...— улыбнулась Йота.— Только не думай, что это правило абсолютное. В нем есть исключения для желающих.

— То есть, если я захочу, мне будет позволено помнить?

— Вспомнить.

— Уж не ты ли спросишь у меня о моем желании?

— Именно я, ты не ошибся.

— Тогда я прошу тебя ответить прежде всего на такой вопрос. С какой стати ты выбрала меня?

— Просто пришел твой срок: ты жил сорок девять раз.

— Но что такое сорок девять раз? А почему такая честь не оказывается, скажем, после сорока восьми, или тридцати девяти, или на сотом разе?

— Потому что семь раз по семь!

— Выходит, это единственный шанс?

— Шансов несколько. Они возникают при переселении великих цифр: тройки, семерки, девятки.,.

— Значит, у меня в запасе по крайней мере еще два шанса: шестьдесят третья и восемьдесят первая жизни. Жаль, что так мало,

— Кроме этих, у тебя в запасе еще семьдесят седьмая и девяносто девятая жизни. О чем ты сожалеешь?

— О том, что раньше ты не появилась. Жаль мне предыдущих упущенных возможностей,

— Ты сам их упустил. Но ты не помнишь об этом. Ты трижды отказывался.

— Отказывался? Странно. Тогда почему я сейчас готов согласиться?

— Потому что ты пока не знаешь, что за это придется заплатить.

— Заплатить?

— В первый раз ты сказал, что еще не нажился, что у тебя еще будут шансы? Во вторую нашу встречу ты отказался, потому что у тебя все пошло на лад. Ты двигался на редкость успешно. Ты был — как никто другой из твоих ровесников — близок к цели. Тебе оставалось всего одно-два возвращения, чтобы достичь абсолютного. И в тот раз ты был прав. Мы это поняли. В третий раз, когда шла тридцать третья жизнь, все пошло прахом. Ты был отброшен к началу.

— Что ж я такого натворил, что пришлось начать сначала?

— Ты убил.

— Я? Кого же?

— Теперь это неважно.

— Но я хочу знать.

— Ты узнаешь все, но при условии.

— Каком?

— Тебе придется пожертвовать всеми оставшимися жизнями.

— Всеми?! Это же больше половины. Ничего себе!

Какой-то посторонний звук остановил Арусса на полуслове. Оба затаили дыхание. И услышали, как открылась дверь. В прихожей вспыхнул свет.

— Это Коляня! — облегченно выдохнул Арусс.

— Господи! Этого нам как раз и не хватает.

— Не переживай. Он — пьян. Слышишь,