Завещание беглеца - Андрей Геннадьевич Лазарчук

— Не бойся, Фазан! За это тебе ничего не будет. А мне облегчение сделаешь. Ну же, сынок!

— Никогда! Я сейчас пойду, побегу, тут недалеко пансионат. Позову людей...

— Не надо. Стрельни в меня и исчезни отсюда. Не теряй время. Они уже на пути сюда. Я не хочу твоей смерти. Не могу допустить ее. И я бы не допустил, если бы... А, да что теперь.

— Нет! Я остаюсь. Пусть они делают со мной, что хотят, лишь бы тебе помогли.

— Да нет же! Они не помогут мне. Рана тяжелая. Да и не нужен я им. Они сделают то, о чем я тебя сейчас прошу, а потом за тебя возьмутся.

— Мы будем защищаться. У меня еще обойма имеется.

— Ну что с тобой делать? Ведь не уйдешь. Раз так, возьми у меня в куртке шприц, ампулу и вкати мне дозу. Больно мне.

— Значит, и ты...— Фазан уронил пистолет. Взобрался на кручу за курткой. Нашел шприц и ампулу.

Когда делал укол, Арусс увидел на его руке кольцо из моржового клыка.

— Твою маму зовут Сандра? — спросил он.

— Сандра,— Фазан отбросил шприц, наступил на него, растоптал.

— Тогда твоего брата зовут Максим.

— Мак!

— А сестра старше Максима па три года. И она вам не родная.

— Неродная. Морфий пригрозил ее отцу, и он смылся. Так мать рассказывала.

— А кольцо это она тебе дала и сказала, что оно в память об отце.

— Об отце. Но я не верю. Мать — она у нас вообще, сколько помню, странная, в последние годы вообще не в себе. На инвалидности она по психике. Конечно, отец был. Как же без него? Все же остальное ее фантазии. Конечно, она его сильно любила. Еще до несчастья с сестрой мать говорила, что виделась с отцом уже после его смерти. Якобы отец к ней приходил оттуда и оставил ей это кольцо на память. Сказка. Мать говорит, что мы с Максом родные. Отец умер, когда Максу и года не было. А я родился спустя десять лет. Ну и что с того, что мы с братом очень похожи! Бред все это.

— Не так все просто, сынок,— проговорил Арусс.— Все совсем непросто. А матери надо верить. Верь и позаботься о ней. Ты должен рассказать ей обо мне, обо всем, что тут было. Как только ты ей расскажешь, что видел меня и что я узнал это кольцо, она выздоровеет. Только не говори, что я погиб. Скажи, что исчез. Она поймет.

— Ты Арусс? — Фазан вдруг заплакал.

— Да! Но ты не плачь, сынок. А лучше послушай меня.

Я испытал десятки смертей. И каждая не походила на другую. Были мгновения, полные ужаса, но были и упоительно-страстные. Задыхался в невыносимой тоске, безболезненно проваливался во тьму: то как бы взрывался изнутри, извергаясь огнем, то уносился ускорением, пьянящим, низводящим естество до мизера, превращающим материальное «я» в абсолютное ничто. Нечто подобное ощущалось и тогда, когда тело — уже парализованное, бездыханное — мгновенно разрасталось во Вселенную. Распятое в бесконечности, оно становилось невесомым и невидимым. А однажды без боли, страха, сожаления недвижно лежал и слушал июнь; перезванивались кузнечики, стрекотали и посвистывали пичуги, пахло зрелой травой; невероятно, ибо умирал я в тот раз в какой-то подворотне в лютую январскую полночь. .

— Ты Арусс...

— Да. Арусс — так в древности прозывалось наше с тобою племя...

— Что делать?

— Сейчас появится Морфий. Отдай мне «Макарова». А сам отыщи мою игрушку и сделай вид, что я тебя... понимаешь ли, приколол. За меня не бойся. Во-первых, я сам хочу, во-вторых, если что... Я при оружии.

Фазан ушел в глубь оврага. Упал там в зеленых зарослях так, что сверху, с кручи обрыва, Морфий сразу же увидит: опасность устранена.

Воздетые руки Йоты сияли кончиками пальцев:

— Без крови нет жизни земной. Без боли —тоже. Рождаются, становятся женщинами — все через боль и кровь. И слава стоит крови. А в причастии вкушаете вы плоти и крови заступника нашего. Осознай свой путь, страх покинет тебя. Теперь он светел и легок будет у тебя, потому что кончится наконец долгая твоя забота о других, подобных тебе, нуждающихся в твоем участил. И скупил ты их преступления страданием плоти своей, крови своей пролитием.

— Но ведь с болью ухожу я отсюда. И не будет мне покоя там — знаю. Там, в папоротниках, чадо мое, мне неведомое до последнего часа, с исстрадавшимся и полным ярости сердцем. Разве чужой он мне? Почему я, отдавший столько жизней своих за других, не могу спасти плоть и кровь мою?

— Не можешь, ибо не твое это дело. Рождение второго сына твоего не одобрялось, но прощено. А это немало. Знай! И облегчай этим знанием страдание свое.

— Но ведь погибнет он!

— Не ведаю о том. И мне не всякое знание ведомо. А ты свое выполнил. Ты чист и высок. Не оглядывайся назад. Там тлен и страсти. Изгони из себя плотское, земное. Недостойны они тебя отныне, ибо внешнее и временное все, что во плоти и на земле.

— Выходит, мой ребенок мне чужой, если плоть — это нечто внешнее, временное? К душе же его я имею никакого отношения. Тогда почему я испытываю к этому ребенку такую нежность? Почему я скучаю, тоскую почему? Почему испытываю болезнено-сладкое состояние, когда хрупкое это создание прижимается ко мне?

— В жизни не так, как в вечности. В жизни реальна плоть, а душа — миф. Там же эфемерна плоть... Потому-то ты любишь своего малыша, что он — человек. Пока ты и он — люди, ты души в нем не чаешь.

— А Там? Разве я не смогу его любить Там? Разве мои мать и бабушка не любят меня Там? Тогда зачем они приходили?

— Они приходили?

— Я видел их, как тебя сейчас вижу.

— И что? Вы разговаривали? Ты их слышал?

— Они молчали. Но я их слышал. Они одобрили меня и благословили. За сына... Я был рад этому. Ведь я сомневался, не знал как мне быть. Я просил сына. И он мне был дан, но жил не со мной. И они меня одобрили.

— Так было, так будет всегда. Такова