Нечистые души - Хань Сун

сравнении с вами в машинах нет ничего человеческого. Эх, давайте уж поскорее приступим к операции, и я перед вами в долгу не останусь… – Чудобольной вытащил красный подарочный конверт и подал его доктору Силиню.

Лоуби тут же размахнулся той самой расколошмаченной скрипкой и вдарил ею по Силиню. Заодно Лоуби пнул Чудобольного и вырвал у того конверт.

– Вот теперь мы знаем, кто настоящий хозяин положения!

Врач и Чудобольной вскрикнули, остальные пациенты захохотали, а Ян Вэй и члены красной ударной бригады застыли в беспомощности. Силинь несколько раз дернулся в конвульсиях. И тут у него в уголках рта вдруг проявилась едва заметная счастливая улыбка. Доктор взялся за дело и прежде всего вскрыл Чудобольному живот. Несколько больных встали в сторонке и наблюдали за операцией. Руки Силиня безостановочно двигались. Похоже, он снова увидал перед собой хомяка.

Лоуби, поигрывая скрипочкой, язвительно заметил:

– Врачи вы гребаные! Зоветесь вы ангелами в белых одеждах, пять возов учености за собой возите. Должны были вы служить верой и правдой больным, а по факту умышленно убиваете их. Всякие вы средства напридумывали, чтобы выдавить из пациентов последние соки. Глядите, этот лекарь не только не останавливает больному кровь, но и собирается ему еще матку вскрывать! Кто это, если не демон во плоти? Ладно, посмотрим, чем все это закончится.

Больные массы запричитали нараспев:

– «Ладья, пол-луны, три грани, горошина, большая и малая трапеции, а на конце – крючок. Если переломали что-то – прежде проверьте, все ли у вас в порядке с ладьей и полулуной!»[86]

Ян Вэй, понимая, что если сейчас ничего не скажет, то дальше у него уже не будет возможности, вышел вперед:

– Нет, все не так, как ты говоришь. Это недоразумение. Врачи применяют все доступные методы, ищут все возможные средства, жертвуют жизнью для того, чтобы победить в этой войне, на кону – будущее всего человечества… От одного меня зависит, кто обретет долголетие, а кто из потомков простого люда, населявшего прежде девять островов нашего государства[87], рано покинет этот свет. Я беспечно рею в высоте, я, несясь на ясных потоках воздуха, заправляю темным и светлым началами, инь и ян… Сколько троп должен исходить человек, прежде чем он будет достоин называться мужчиной? Сколько морей нужно пролететь белому голубю, чтобы уснуть вечным сном на песчаном пляже?…[88] Ох, неужто вашей больной поэзии повредит чуточка свежих идей?

Его речь прервали больные массы:

– Хозяева больницы – это мы! Мы – хозяева больницы! И нам никто больше в наших рядах не нужен. Разницу между людьми составляет только распознание синдромов и назначение соответствующего лечения!

Ян Вэй сумбурно заговорил о боли. Но больные, маша руками и топая ногами, снова подняли гомон:

– Нет-нет, как ты можешь быть правым? Разве ты сначала не затесался к нам? Зачем ты потом бежал из палаты и присоединился к врачам? Неужто и ты, негодяй, мечтаешь обзавестись белыми одеждами?

И в тот самый момент прозвенело громкое «Уа!». Из чрева Чудобольного появился малыш. И был это никакой не демон и никакой не злой дух. То был мальчик, полный жизни и кричавший звонко и чисто. Вот только личико у ребенка было все в морщинках. Пожелтела преждевременно появившаяся на свет жемчужинка. Очередной больной ребенок с синдромом раннего старения…

Чудобольной лежал на последнем издыхании посреди лужи собственной крови. Доктор Силинь, физиономия которого приобрела цвет воска, обессиленно осел на пол. Лоуби приказал Шаньсаю оттащить врача в сторону, а заодно накрыть Чудобольного простыней. Затем Лоуби поднял над собой скрипку. Вдарив ею по Силиню, Лоуби расплылся в улыбке:

– Так ты его и в самом деле хотел убить! – Врач попытался что-то сказать, да не успел. Больные его схватили, содрали с него всю одежду и стали поливать из пожарного крана.

19. Не без сожаления наклоняю к себе опустошенную чашу

Чудобольной какое-то время трепыхался, но вскоре затих. Ян Вэй приподнял простыню и увидел, что тот умер. Так Ян уяснил, что он потерпел полный провал с вверенной ему миссией. Ему не о чем было доложить Цзые, нечего было сказать в свое оправдание профессору Ваньгу. Оставалось только взять на руки оставшегося от Чудобольного малыша, словно тот мог послужить ему хоть каким-то оправданием.

Видя, что Ян Вэй никак не мог контролировать обстановку в палатах, большая часть сопровождавшей его ударной бригады в разочаровании бросилась наутек. Лоуби насмешливо заметил, что не Яну выступать представителем больных масс, и приказал ему катиться куда подальше из палаты.

Ян Вэй, сжимая в объятиях последний оставшийся у него лучик надежды, думал про себя: «Сможет ли настоящий Эйнштейн обнаружиться в табуне больных?» Случайная гибель Чудобольного свидетельствовала, что не он составлял истинную цель профессора Ваньгу. Нельзя было опускать руки, не надо было давать Цзые поводов для насмешек. Тут Ян вспомнил, что он еще не использовал одну штуку. Его рука нащупала подаренную ему Цзые перед отбытием мангу. Он вытащил ее из-за пазухи и вдруг прозрел. Ян не без трепета обратился к больным массам:

– Все у вас есть: игры, стихи, даже смерть. И не хватает вам только одного.

Лоуби недоверчиво, но с любопытством спросил:

– И чего же?

Ян Вэй, пытаясь при очень дурной игре сохранять приличную мину, объявил:

– Математики! Ведь это модель для всех наук, в том числе медицины…

Ян Вэю необходимо было рискнуть, воспользоваться полученным от Цзые знанием для того, чтобы образумить обезумевшие больные массы по поводу математики, тем самым искоренить в палатах скверну псевдопоэзии и обратить пассивность в активность. Пациентам же совсем ничего не было известно о кризисе математики. Они вообще с трудом могли представить, что такое математика. И Яну предстояло языком абсолютно непоэтичным разъяснить им суть этого явления. Говорить стихами здесь неуместно. Ведь поэзия взывает к иррациональному началу человеческой природы, дозволяя нечистой силе завладевать нами. Среди больных только Эйнштейну была знакома математика. Это был последний довод, явленный нынешнему воплощению Яна. При всех сомнениях, Лоуби согласился выслушать товарища.

Ян Вэй, придерживая младенца одной рукой, поднял над собой комикс и, тяжело дыша, начал речь:

– Вплоть до настоящего времени все сущее строилось на счете и цифрах. Большее почтение к математике в сравнении с остальными науками объясняется тем, что математические постулаты абсолютно достоверны и неоспоримы, а остальные науки перманентно находятся под угрозой кардинального переворота под влиянием новых открытий. Высокая репутация математики также связана с тем, что она способствует аксиомизации всех естественных наук, придавая тем надежность… Большое море – конечная