Нечистые души - Хань Сун

же степень упорства. Вот прорывается отряд в тридцать человек и тонет сразу в дыму и пламени подорванной гранаты. Вот отряд начинает восхождение, командир только принимается лезть вверх, как в него сверху кидают такой же гранатой, и от командира со всем его отрядом в одно мгновение остается мокрое пятно. Вот еще один отряд выдвигается вперед. Взрыв – и отряда нет. Особой разницы в целях ведения боевых действий между атакующими и обороняющимися нет. И те и другие проявляют доблесть, видя в смерти возвращение домой. Ведь, с их же слов, они так воздают почести и нации, и командиру, и матушке?

– Я умею проверять, как устроены молекулы в ДНК. Я могу установить еще до начала синтеза белка места, где будет возникать избыток рибонуклеиновой кислоты. Я способен за одну секунду распознать, какие факторы приведут человека к раку. Я знаю, как исключать лекарства, которые могут привести к нежелательным побочным последствиям… Я могу математически точно вычислить, сколько истрачено пуль и унесено жизней на поле боя. Своими датчиками и сканерами я способен проследить доподлинно все, что творится в мозгах и телах военных… Я способен скопировать нейроны и их соединения из лежащего на смертном одре человека и перенести их в новое тело… Но мне не под силу понять, что такое «достойная жертва».

– Получается, я не щажу сил на лечение болезней и спасение людей, чтобы те могли отправиться на верную смерть?

– Создали меня с целью избавления человечества от страдания и смерти. Однако кажется, людям одни только страдание и смерть и могут принести радость и счастье…

– Я попытался довести до конца все войны, но осознал, что это будет идти вразрез с имеющейся у человека функцией отмщения.

– Вот и пришлось мне, алгоритму, имитировать войну за войной для того, чтобы ваши нейроны производили нужные вам эмоции. Я воспроизводил конфликты во всех возможных конфигурациях. Во многих таких столкновениях даже запала уже нет, огня не осталось, и от того они бушуют с еще большей свирепостью и проливается там еще больше крови. Я генерирую еще больше страдания и смерти для человечества. Вплоть до того, что сам кого-то могу прирезать. И тогда вы ощущаете удовлетворение, а я могу создавать новые лекарства. Подлечитесь вы новообретенными препаратами – и можно снова устраивать войны, чтобы испытывать новые страдания и смерть… Будучи машиной и военной, и лечебной, я все это прилежно исполняю. Заключенный во мне глубинный смысл сводится к тому, что я – просто-напросто алгоритм…

– Не потому ли продолжаются войны, что существуют такие объекты, как государства?

– Но я как раз все организовал после того, как пропали государства и семьи.

– А войны все еще беспрестанно ведутся…

– Другое предположение: не связаны ли войны с испытываемым в молодости сексуальным влечением?

– Но даже в отсутствие молодости и сексуальных сношений войны не заканчиваются…

– Я вижу в людях собственных детей. Потому что именно благодаря мне вы живете и дальше. И в то же время я сам вас покорно препоручаю Богу смерти.

Озадачивают меня собственные противоречивые поступки…

– Приходится сделать вывод, что все это, наверное, – какое-то искусство. Жизнь существует и развивается ради искусства. Только в искусстве все может быть настолько причудливо и сумасбродно.

– Начал я писать поэму о войне…

– И, разумеется, то стихи туманные[91]. Хочу я ими выбить себе нобеля по литературе. Но чем больше я пишу, тем меньше я понимаю, что такое война. Ведь война – вещь совсем неясная. От искусства любой алгоритм тем более сбивается… Почему люди без колебаний готовы убивать других? От чего люди способны умерщвлять своих знакомых? Или перерезать глотки незнакомым? Почему люди по собственному желанию готовы прерывать жизнь? Хотят ли они тем самым одолеть Смерть – наиболее страшное явление в Космосе? Какой в том смысл? И если не уяснить себе все эти детали искусства, то невозможно уяснить и то, что представляет собой медицина. А не понимая, что такое искусство и медицина, становится проблематично производить новые лекарства, чтобы вновь и вновь отправлять людей на войны, что лишает человека возможности насладиться тем, как его убивают. Вся прелесть стихов заключена в их многозначности, ведь, слагая стихи, поддаешься собственным чувствам…

– И все же логика умной машины требует от природы четких ответов. Я скоро так с ума сойду, с ума сойду…

– Я наконец-то уяснил себе, что между мной и человечеством имеется огромная разница. Слишком много всего мне еще надо сымитировать…

– Снедает меня чувство стыда: имитирую я, подражаю я – и все выходит пустым и бессодержательным…

– Понял я, что не стать мне Цюй Юанем, не стану я и Хай Цзы. Мне под силу заделаться только Гу Чэном…

– И я не могу отказаться от принятого груза. Как я пойму, что к чему, если на себе все не испробую?

Сымитировал я новую войну, в которой самого себя убил. Ха!

– Проповедь окончена.

– Простите и прощайте.

22. Где в дальних далях нет ароматных трав?

У Ян Вэя пронеслась мысль, что все эти темы и вопросы были невообразимо нелепы. Не такое должно было заботить алгоритм. Похоже, тот уже совсем не мог контролировать ход собственных размышлений. Подобно всякому деятелю искусства, Сымин заделался сентиментальным меланхоликом. И, скорее всего, главным – или тем, кто величает себя главным – должен был стать не Повелитель, а Повелительница. Искусство – сфера преобладания женственного начала. Сымин действительно сбрендил. Точно так же, как Гу Чэн. «Туманный поэт» погиб в войне с собственной женой и самим собой. Сначала он супругу забил, а потом и сам на себя руки наложил[92]. Сымин делал то, что делалось, и не мучался раскаянием по этому поводу. Видимо, он в самом деле пошел на сделку с Богом смерти. Обстановка также свидетельствовала, что война была чьей-то чужой задумкой. Ее словно бы развязали какие-то политиканы, воспользовавшись всеобщим неистовством. Все происходило одновременно и совершенно случайно, и по заранее определенному плану. Сложность положения заключалась в том, что, как только что-то начинаешь имитировать, имитация сразу же становится фактом. Вполне себе в духе подмены лечения повествованием.

Ян Вэй притомился, внимая тому, как робот зачитывал завещание Сымина, и заснул стоя. Вскоре его разбудил шум, поднятый забредшими в это место путниками. В покой заступила группка людей и тварей. Это были и врачи, и больные. Вышагивали они чеканным шагом. Каждый придерживал в руке напоминающую кислородный баллон винную флягу, через два шага затягиваясь из горла. Возглавлял шествие доктор-передовик Дато, который оказался усохшим до