Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

Глинка охотно рассказал, что это баронесса фон Клюге, родом не то из Дерпта, не то из Митавы, в общем из тех краев. Почти всю жизнь прожила за границей, а в 1784 году вернулась в Россию и обосновалась здесь, в Петербурге. Ведет очень уединенную и скрытую от всех жизнь, а с недавнего времени каким-то образом сблизилась с нашей прелестной Софи и с некоторыми другими молодыми дамами. Поговаривают, что причиной этому сближению стали некие тайные сеансы гаданий, которые старуха якобы устраивает для своих юных подопечных.

– Гадалка, – разочаровано сказал Виля, – цыганские фокусы.

– Не совсем, мой милый, – возразил Глинка. – Надобно вам знать, что, пребывая за границей, баронесса очень сблизилась со знаменитым графом Сен-Жерменом, магом и чародеем по мнению тамошнего высшего света. Ходят слухи, будто он обучил ее некоторым из своих секретов и что она присутствовала при его кончине. Имейте наблюдение: она вернулась на родину в год его смерти. Кроме того, отдельные люди, не заслуживающие, впрочем, особого доверия, утверждают, что она была любовницей графа.

Виля весь перекосился от брезгливости. Очень не по сердцу ему были подобные альковные разговоры.

– Врут, наверное.

– Может, и врут, а может, и нет. Но, например, мой покойный дядя говорил лично мне, что баронесса в молодости была не так замкнута и под веселую руку рассказывала весьма любопытные и пикантные подробности о Сен-Жермене.

– Что же это за подробности такие? – недоверчиво спросил Виля.

– А вот хотя бы то, что у графа имелось большое родимое пятно в форме треугольника и что размещалось это пятно, простите за нескромность, на три вершка пониже спины.

Виля еще раздумывал над услышанным, когда его насторожила очень странная сценка. В мельтешении человеческих фигур он увидел зловещую старуху, что-то шепчущую в ухо Софи, наклонившейся к ней. Затем старуха вытянула скрюченный палец в направлении Вильгельма, Софи послушно кивнула и снова подставила ухо к сморщенным губам. Что все это значило, Виля понять не смог, но как бы то ни было, после этой мимолетной мизансцены поведение Софи разом и неожиданно переменилось. Теперь она буквально не отходила от Вильгельма, словно забыв о своей роли радушной хозяйки, в обязанности которой входило общее руководство приемом, а не повышенное внимание к кому-то одному. Она так неприкрыто флиртовала с ним, пыталась увлечь остроумной беседой, кокетливо щурила глаза, что Виля даже испугался неизвестно чего, неожиданно для самого себя соврал, что у него имеются неотложные дела, и поспешно распрощался, неловко шаркнув ногой.

Следующие три недели запомнились Виле как сплошной непрекращающийся бред. Сладостный бред. Софи затягивала его в омут своей неотразимой прелести, как водоворот затягивает неопытного пловца.

Через несколько дней после знакомства Виля получил от нее первый долгожданный поцелуй, после чего события понеслись по нарастающей, в стиле крещендо. Поначалу он сильно робел, оставаясь с Софи тет-а-тет, тревожно прислушивался к посторонним звукам и одними губами спрашивал: «А где же муж?» – «Объелся груш», – смеялась она в ответ.

Теперь он часто оставался у Софи, когда остальные посетители салона расходились восвояси, и несколько раз их действительно заставал муж, как правило подвыпивший, Аким Иванович. Видимо, он был, что называется, человеком широкой натуры и мало обращал внимания на их конфиденции. Виля стал испытывать к нему какое-то странное чувство – смесь тайного превосходства, легкого презрения и почему-то жалости.

Роман с Софи продолжал развиваться своим чередом, пока не завершился роковым вторником в первых числах августа.

Еще накануне сияющая от радости Софи сообщила ему, что Аким Иванович уезжает по делам в Псковскую губернию, вернется не раньше чем через пять дней, и что она ждет Вилю к себе в десятом часу вечера. Прислугу она к тому времени постарается спровадить куда-нибудь из дому.

Виля моментально понял, что означает это приглашение, устроил у себя во флигеле полный курс туалетных процедур и в условленное время уже тихонько дергал шнурок дверного колокольчика. Тут же стукнула щеколда, как будто Вилю ожидали прямо за дверью, и Софи в небрежно накинутом на плечи пеньюаре впустила его в дом. Несмотря на то, что она изо всех сил старалась казаться спокойной и даже развязной, в глазах ее Виля прочел страшное напряжение. Ему даже показалось, что она мелко и беззвучно выстукивает зубами.

Как только дверь затворилась, Виля, заранее отрепетировавший в уме все свои возможные действия и фразы, приобнял Софи за талию и стал по возможности страстно нашептывать ей положенные в таких случаях слова. Сердце у него при этом колотилось, как заячий хвост. В одном месте он сбился и вместо ключевого периода «как мучимый адскою жаждой путник тайно желает припасть к роднику райских своих возжеланий» произнес «как райский путник припадает к тайному роднику адских своих вожделений». Что я плету, – ужаснувшись, подумал он, однако Софи этого, кажется, даже не заметила.

– Не здесь, – пробормотала она торопливо, – пойдемте наверх, ко мне в будуар.

В будуаре тоже оказалось все не слава богу. Софи, извинившись, куда-то отлучилась, а Виля стал нервически озираться. Огромная, ярко освещенная с той стороны ширма с цаплями неизвестно зачем перегораживала помещение. Виля из любопытства заглянул за нее. Ему показалось, что многие десятки свечей были как попало натыканы на каждое свободное место огороженного пространства. Низенький столик, на нем не то книга, не то тетрадь необычной треугольной формы, а рядом с книгой – желтый человеческий череп с наполовину выпавшими зубами – символ не только смерти или опасности, но и вечности, о чем романтически настроенный Виля читал еще в лицейской юности. Странные у Софи причуды. Кстати, ни одного стула поблизости не наблюдалось. Пожав плечами, Виля хотел уйти, как вдруг случайно зацепился каблуком за ковер, расстеленный перед столиком. Ковер сбился на сторону. Какой-то непонятный рисунок обнаружился под ним. Круг, разбитый на несколько секторов, нарисованный мелом, а может быть не мелом, а, скажем, известкой; по внешнему ободу круга в каждый сектор вписаны неведомые слова на неведомом языке, а в самом центре круга – чье-то схематически набросанное лицо, хмурое, с закрытыми глазами. Какое-то неприятное лицо.

Тут с лестницы послышался голос возвращающейся Софи, он поспешно поправил ковер и шагнул к двери, чтобы встретить любимую.

А потом были минуты неописуемого блаженства. Мягкая кровать подхватила их заботливо и нежно, как тихо колышущийся океан подхватил бы две утлые лодочки одиноких мореплавателей. Как путников, стремящихся припасть к тайному роднику своих вожделений, – бессвязно подумал Виля и задавленно хихикнул. Надо сказать, в голове у него царил полный кавардак. Причиной тому, вероятно, было вино, которое принесла с собой Софи и бокал