Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

Видимо, он заболевал. Похороны Софи на Волковом кладбище остались в его памяти только в образе промозглого дождя, скользкой глины под ногами и абсолютно незнакомых лиц, мокрых то ли от слез, то ли от дождя. Впрочем, одно лицо он все же узнал. Это была все та же баронесса фон Клюге. Каким-то воровским движением она сунула в гроб небольшую серебряную вещицу. Что-то вроде креста, только с кольцом наверху.

Потом гроб накрыли крышкой, забили гвоздями и опустили в яму. Все кончилось.

Той же ночью Виля впал в сильнейшую горячку. В бреду он отчаянно вскрикивал: «Нет, нет, оставьте меня! Я не с вами!» Потом затихал, потом метался снова. Доктор выписал ему кучу пилюль и успокаивающую микстуру, также посоветовал для полного излечения переменить обстановку, съездить куда-нибудь, отвлечься.

Болезнь постепенно отступала, но почти каждую ночь Вилю мучили кошмары: то встающая из гроба Софи, то загадочная интермедия с собственным повешением. В конце концов он решился ехать за границу, благо Дельвиг подыскал ему синекуру при обер-гофмаршале Александре Львовиче Нарышкине, в прошлом году вышедшем в отставку с должности директора императорских театров. Нарышкин собирался совершить вояж по Европе, ему был нужен секретарь да и просто образованный собеседник, и Виля подошел как нельзя лучше.

Александр Львович оказался милейшим человеком, держался запросто и больше всего любил рассказывать о театре, которому отдал много лет, и о своей юности. Как-то раз в его устном мемуаре промелькнуло имя баронессы фон Клюге. Виля неприятно удивился:

– Как, ваше сиятельство? Вы были знакомы с этой вульгарной гадалкой?

Нарышкин строго посмотрел на него.

– Милый мой, я не советую тебе употреблять слово «вульгарный» рядом с именем фон Клюге. Баронесса была необыкновенной женщиной.

И рассказал прелюбопытную историю.

Как-то раз, пребывая в Париже, баронесса совершенно случайно познакомилась с неким маркизом де Монферат, впоследствии более известным как граф Сен-Жермен, и моментально в него втрескалась. Графу было на вид лет пятьдесят, а она в два раза его моложе. Правда, потом он пытался всех уверить, что в действительности ему не меньше трехсот лет, и даже более, что он владеет секретом омоложения. Некоторые верили. Так вот, случилось это где-то в пятидесятые годы прошлого века…

– Когда? – невольно перебил его Виля. – Сколько же лет ей сейчас?

– А этого, мон шер, не знает никто на свете. В юности она слыла первой красавицей, вплоть до кончины графа почти не менялась внешне, а после смерти внезапно постарела, стала носить только черные одежды в знак вечного траура и вернулась в Россию.

Далее Нарышкин поведал, что вернулась она не просто так, а с вполне определенной целью и что цель эта заключалась ни больше ни меньше как в воскрешении своего возлюбленного. Физически и духовно. Вот тогда-то баронесса и стала собирать вокруг себя молодых и легковерных дам со всего Петербурга. В качестве приманки она использовала старенькую колоду Таро, якобы завещанную ей самим Сен-Жерменом и якобы обладающую необыкновенной предсказательной силой. Но, как шушукались по углам досужие кумушки, на самом деле она неким сверхъестественным образом забирала у девушек то, что нынче принято называть месмерической или жизненной силой, накоплять ее постепенно, чтобы в нужный момент разом пустить в ход. Действительно, многие из девушек, по наблюдению близких, неприметно чахли, теряли веселость и живость нрава, а некоторые даже умирали в цветущем возрасте.

Виля вздрогнул. Само собой всплыло воспоминание о том, как спокойно и почти удовлетворенно держалась фон Клюге в день отпевания.

Нарышкин, очень довольный произведенным впечатлением, ласково похлопал Вилю по плечу.

– Вот так-то, мой милый, а ты говоришь, вульгарная.

Вильгельм крепко задумался. Никак он не мог поверить до конца, что в просвещенный и насквозь рациональный XIX век возможны такие чудеса, годные разве что для бабушкиных сказок. А с другой стороны… Софи, странные полубредовые видения в ночь близости, чудовищная сцена на отпевании… Нет, за этим явно что-то кроется. Но что именно?

Надо сказать, что ночные кошмары продолжали преследовать Вилю, и поэтому всякую минуту, свободную от обязанностей секретаря, он старался занять чем-нибудь посторонним. В каждом городе, куда они заезжали, он первым делом отправлялся осматривать всяческие музеи и достопримечательности и, вернувшись в гостиничный номер, бревном обрушивался в постель, мгновенно засыпал, не видя или просто не запоминая мучительных снов.

В Марселе, осматривая в толпе прочих любопытствующих средневековую крепость Святого Жана, он заблудился в многочисленных переходах и оказался в небольшой комнатке вроде полуподвала, единственное и очень узкое окно которой, расположенное почти на уровне земли, выходило на общую галерею. Перед его глазами важно проплывали подолы дамских платьев, метущие известняковые плиты, мужские сапоги, туфли. Вдруг окно почти полностью закрыл не то черный плащ, не то накидка. Знакомый до жути глубокий, звучный голос раздельно произнес:

– Осталось три месяца.

И все исчезло. Остались только сапоги, туфли и подолы. Виля рванулся к выходу. Найти! Отыскать ведьму! Выяснить все до донышка! Но тщетны оказались его поиски – она словно бы растворилась в воздухе.

В эту ночь он долго не мог заснуть, так и сяк обдумывая произошедшее, а когда под утро задремал, то во сне увидел вот что.

Снова на голове его был белый капюшон, снова его направляли и нетерпеливо подталкивали в спину чьи-то грубые руки, а он, жадно приникнув глазом к прорехе, старался определить, где же он, черт побери, находится. В сером воздухе мелькнул купол Казанского собора и лента Невы. Виля попытался определить относительно них свое местоположение. Получалось, что где-то в районе Петропавловской крепости.

Он разглядел также, что вместе с ним конвоируют еще трех человек в белых балахонах. Один из них хромал, двое других еле-еле переставляли ноги. Все молчали.

И внезапно в этой мертвой тишине грянул оркестр. Необыкновенно бодрая и оптимистичная мелодия рванулась в утреннее небо. Лязгала медь тарелок, ухал барабан, по-кошачьи визжали флейты.

– Ишь ты, как на смотру, – вдруг процедил хромой.

Виля споткнулся от удивления. Он узнал голос. Не может того быть!

– Рылеев, вы?

– Нет, папа римский, – со злостью ответил голос.

Пока Виля обдумывал дальнейшее продолжение разговора, их усадили на глинистый склон крепостного вала. И только тут Виля как следует рассмотрел, что дощатое помещение, где он оказался спервоначалу, было не погребом, а просто свободным пространством под помостом. На самом же помосте возвышалась длинная виселица, на которой тихо покачивались два тела в