Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

которого Виля послушно выпил. Странное было вино, какое-то необыкновенно густое и терпкое, даже горькое, пахнущее не то травами, не то какими-то приправами, вроде корицы. Оно моментально ударило в голову.

Поэтому, когда к их ритмическому движению вдруг примешался чей-то посторонний женский голос, Виля воспринял это без особого удивления. Как ему показалось, голос раздавался из-за ширмы, очень приятный и глубокий голос, даже как будто знакомый. Он негромко напевал неизвестную песню или, скорее, молитву, соблюдая строгую размерность и такт.

Одновременно Виля физически ощутил, как в него вливается внешняя и необоримая сила. Что-то невероятно древнее и могущественное овладело его разумом и телом. Перед глазами поплыли цветные линии, складываясь постепенно в лицо человека, изображенного в круге.

Шатались за ширмами огоньки свечей, шатался потолок, и Софи тихонько постанывала, кусая губы.

В тот момент, когда волна наслаждения достигла своего наивысшего предела, голос за ширмой вскрикнул необыкновенно отчетливо и громко, все свечи до одной мгновенно потухли, словно задутые невидимым ветром, и будуар погрузился в непроницаемый мрак.

– Ну вот и все, – чуть слышно произнесла Софи.

Все это вспоминал Вильгельм, уже подходя к своему дому у Калинкина моста.

Именно с того злополучного вторника все изменилось в их отношениях. Софи как будто перестала вовсе замечать его, а когда их взгляды случайно сталкивались, то поспешно отворачивалась, словно сам вид его стал для нее отвратителен. Виля несколько раз пытался выяснить, в чем причина столь разительной перемены, но встречал только подчеркнутую холодность и лицемерное удивление. И вот не показывал носа в литературный салон уже пять дней.

Дома он попытался отвлечься делом и сел в очередной раз марать и перемарывать свою театральную драму «Аргивяне». Отвлек его от этого занятия Семен:

– К вам письмо, барин.

Виля принял плотный конверт с черным траурным бордюрчиком. Отправителем значился Аким Иванович Пономарев. Сердце оборвалось и застыло в мертвой пустоте.

«С глубоким прискорбием извещаю Вас, милостивый государь, что супруга моя София Дмитриевна Пономарева скоропостижно скончалась сего года 20 августа. Как близко знавшего Софию Дмитриевну, приглашаю Вас на гражданское отпевание, долженствующее состояться нынешнего числа в 9 часов вечера по известному вам адресу.

Аким Пономарев».

Виля сидел в оцепенении не меньше минуты, потом уронил голову на сложенные руки и разрыдался.

Через пятнадцать минут он бешено гнал пролетку, не жалея ни извозчика, ни лошадь, ни безобразных матерных слов, обильно исторгаемых им в серое вечернее пространство. Извозчик безмолвно ужасался и нахлестывал квелую лошадку. Было уже значительно позднее девяти.

Запыхавшись, Виля подбежал к входной двери. Она была приотворена, изнутри слышался сдержанный звук многих голосов. Никого и ничего не замечая по пути, он бесцеремонно проталкивался сквозь одинаковые спины собравшихся, пока его не остановил знакомый приятный и звучный голос.

– Что это ты, сударик мой, пихаешься, ровно бык гишпанский?

Баронесса фон Клюге спокойно смотрела на него своими черными глубоко посаженными глазами и выглядела ничуть не опечаленной, а как будто даже довольной происходящим. Из-за этого Виля возненавидел ее еще больше.

Ничего не ответив, он двинулся дальше, но успел расслышать брошенную ему в спину фразу:

– Каждому свое время, таков вечный закон. Осталось восемь месяцев.

Что бы ни означали слова полусумасшедшей старухи, они моментально вылетели у Вили из головы, когда на подгибающихся ногах он приблизился к гробу, обтянутому голубым бархатом, и посмотрел внутрь.

Скорбное и белое лицо Софи покоилось на белой же подушечке. Глаза были закрыты не плотно, поэтому виднелись из-под век мутные белки. Приподнятые как бы в недоумении или в укоризне брови. Сложенные на груди руки, которые он так часто целовал, сжимали тонкую свечку.

В ушах у Вили толчками шумела кровь, рот покривился. Все происходящее казалось ему страшным и неправдоподобным спектаклем. Он деревянным движением наклонился над покойницей, чтобы поцеловать ее в лоб, обернутый венчиком, и тут произошло невозможное.

Софи вдруг открыла глаза и уставилась на него жутким немигающим взглядом. В следующий миг он почувствовал, как ледяные руки обхватили его шею и потащили к себе, все ближе и ближе. Сзади истерически завизжала какая-то женщина, раздался топот множественных ног, болезненные ахи и охи, приглушенное рыдание, и весь этот гомон перекрыл мощный бас, произнесший сдавленно: «Господи, помилуй!» Милосердное сознание оставило Вилю.

Он видел сон. И до чего же странный был этот сон, больше похожий на явь. Его шею по-прежнему сжимали с нечеловеческой силой, не давая дышать, слышалась барабанная дробь, потом из-под ног пропала опора, и он полетел вниз, круша и разламывая по пути что-то деревянное. Болезненный удар. Отчаянный вскрик рядом. Он ничего не мог разглядеть, поскольку голова его была закутана в какую-то белую тряпку. Он хотел сорвать ее с лица, но ничего не вышло. Руки оказались скрученными за спину. Да что же это происходит, ради всего святого?

Тут он обнаружил, что тряпка, закрывающая лицо, лопнула при падении. Да и не тряпка это была, а, скорее, что-то вроде капюшона или башлыка. Сквозь прореху он увидел, что находится в полутемном дощатом помещении наподобие погреба, а рядом с ним на земляном полу копошатся три белых продолговатых мешка. Мешки слабо постанывали.

Он еще продолжал упорно, но безрезультатно барахтаться, стараясь освободиться, когда приблизились возбужденные мужские голоса и кто-то безжалостно скомандовал:

– Поднять их, живее. Тащите наружу.

Его грубо схватили и поставили на ноги. Другой голос, как показалось Виле, более участливый, произнес:

– Ну что ты будешь делать, людей нормально удавить не могут.

Ему ответил третий голос:

– Дело-то новое, непривычное. Веревки – дрянь, гнилые, вот и не выдержали.

Это, стало быть, меня удавили, то есть повесили, догадался Виля. А веревочка возьми и оборвись. Чудеса.

Его развернули направо, и он увидел, что в разломанной деревянной стене хмуро сереет неприветливый петербургский вечер. Или утро. Он инстинктивно рванулся на свет.

Давешний участливый голос произнес:

– Да тише ты, вашбродь. Чего ты дергаешься.

Страшный удар под дых заставил Вилю согнуться пополам, разинуть рот и захрипеть.

И одновременно кончился этот удивительный сон, лопнул, как разноцветный мыльный пузырь.

Когда Виля открыл глаза, то обнаружил над собой участливое, но совершенно потерянное лицо Акима Ивановича. Сквозь нервное заикание и пришепетывание Виля с трудом улавливал смысл его сбивчивой речи:

– То ли еще случается в жизни, милостивый государь. Вот господин Протасов, известнейший в Петербурге врач, утверждает, что подобные явления вовсе не редкость в медицинской практике и объясняются строго научными причинами. Например, остаточные гальванические явления в мускулах тела или, прошу прощения, накопление внутренних газов, кои, высвобождаясь, сообщают телу видимость осмысленных движений.

Виля огляделся. Он лежал в прихожей