Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

– Какой отец? Какое лоно? – пробормотал он. – Что за чепуха.

– Ты должен принять у роженицы младенца и лишь затем передать его мне, потому что только я знаю, как поступить с ним дальше. Глупец, ты здесь только для того, чтобы принять у Софи вашего сына! Недаром я тогда за ширмой все силы выложила, чтобы зачатие произошло по древним установлениям.

Что-то забрезжило у него в мозгу:

– Значит, Софи была от меня беременна?

– Ну вот, догадался, наконец, сударик мой многомудрый, – явно издевательски проговорила баронесса.

Он оторопело молчал. Рассудок его мутился.

– Стало быть, вы откапываете ее, чтобы я…

Баронесса молча покивала головой. Виля отчаянным усилием попытался собрать вместе разбегающиеся мысли.

– Но… но ведь она же мертва!

– Для нас – да. Но не для тех сил, которые в этом задействованы. Возможности и могущества этого младенца превзойдут все, что известно до сих пор, ибо выношен он в двух чревах одновременно, в женском чреве и в утробе земли-матери.

Одновременно с этими словами раздался глухой стук лопаты о дерево. Мужик сбросил свою поддевку, что-то тихо сказал кучеру и, размотав обернутую вокруг пояса веревку, спрыгнул в яму.

Через несколько минут возле кучи вырытой земли стоял гроб, грязный, весь в клочьях некогда голубой сгнившей обивки. Заскрежетали выдираемые гвозди. Сняли крышку. Сдернули с трупа погребальную пелену.

Виля едва задавил в себе горестно-изумленный крик. Софи лежала как живая, ни малейшего признака тления и разложения не было на ее прекрасном и строгом лице.

– Это летаргический сон! – закричал Вильгельм и судорожно ухватился за край домовины. – Я читал про такие случаи!

– А ты, сударик, возьми ее за руку, – спокойно произнесла баронесса. – Иль щеку потрогай.

Виля послушно прикоснулся тыльной стороной руки к щеке лежавшей. Могильный холод. Он в ужасе отдернул руку.

– А теперь, сударик, отойди в сторонку и не мешай. Здесь наше дело.

Пока они с второй женщиной производили над телом непонятные манипуляции, Виля покорно стоял в двух шагах и не мог оторвать глаз от снежно-белого, но по-прежнему милого лица, которое только и было видно из-за женских спин. Раздался треск разрываемой материи. Женщины отошли от гроба.

Старуха вынула из складок платья уже знакомую Виле книгу треугольной формы, бережно перелистала несколько страниц, но света фонаря явно недоставало, чтобы разобрать текст. Она сунула книгу под мышку и стала чего-то выжидать, то и дело поглядывая на тонкий серпик нарождающегося месяца, что-то прикидывая или высчитывая в уме.

– Время, – наконец решительно сказала она.

Она за руку подвела Вильгельма к гробу, треугольную книгу поднесла ко лбу покойной и стала нараспев читать свои тарабарские молитвы или заклинания. Вдруг тело Софи конвульсивно дернулось. Глаза распахнулись, в точности как в тот кошмарный вечер, она подняла руки, но не к обмершему Виле, как он почему-то ожидал, а к своему раздутому, как и у обычных беременных, животу. Она обхватила его руками, раскинула ноги (платье было заранее разорвано старухой), и с губ ее сорвался хриплый мучительный крик.

Виля шарахнулся было в сторону, но налетел спиной на кучера, который тихо подошел сзади.

– Выходит! Скорее принимай, черт, недотепа! – вопила баронесса.

Виля вытаращил глаза и сознание его на какое-то время как бы отключилось.

А еще через какое-то время он обнаружил, что стоит рядом с гробом, а в руках у него копошится и пищит серовато-розовый младенец. Виля с любопытством осмотрел его и заметил на сморщенной попке небольшое родимое пятно правильной треугольной формы. Да-да, он уже слышал где-то про такое пятно. Неужели это мой сын, удивленно подумал он.

– Давай его мне, скорее, – приказала баронесса.

Он подчинился. Старуха в свою очередь тоже внимательно осмотрела дитя, тоже заметила пятно и радостно улыбнулась. На вытянутых руках она подняла новорожденного к небу, усеянному звездами, и торжествующе провозгласила:

– Прими чадо твое, прими вновь родившегося, прими великого Сен-Жермена!

Потом она передала ребенка второй женщине, по всей видимости, специально нанятой кормилице, со словами:

– Держи, милая, да, гляди, аккуратнее. Закутай его сразу же, чтобы не простыл на воздухе. Поезжай домой, я буду чуть погодя.

Виля, нахмурившись, проводил глазами кормилицу с ребенком на руках. Внезапно он ощутил чувство утраты. Что-то важное закончилось, а новое притаилось впереди в размытых сумерках.

– Что ж, сударик мой, осталось последнее, – произнесла баронесса, внимательно глядя на него. – Но это зрелище, пожалуй, будет не для тебя. Слишком ты тонок душой, впечатлителен.

– А что такое? – вяло поинтересовался Виля.

– Сейчас я выну из гроба анкх, египетский оберег в виде окольцованного поверху креста, который положила в день похорон. И тогда все известные природные законы снова вступят для Софи в свою силу. Ты, пожалуй, отвернись на это время.

Так Виля и сделал. Он слышал, как за спиной шуршит платьем и бормочет что-то под нос старуха, затем раздался словно бы хлопок в ладоши и тут же дробный перестук, словно вывалили из мешка мелкую картошку.

– Семен, можно заколачивать, – громко позвала баронесса мужика в поддевке. – Как зароешь могилу, не забудь разровнять землю, а сверху хоть листьев каких накидай, что ли.

Она подошла к Виле, взяла его под руку и увлекла к выходу, где смутно различалась кладбищенская часовенка.

Виля долго молчал, потом решился на вопрос:

– Будет ли мне позволено хоть изредка его видеть?

Старуха поняла, о ком идет речь.

– Нет, сударик, нельзя. Да ты и сам это понимаешь, так ведь?

Он неопределенно пожал плечами.

– Считай, что ничего не было, – продолжала она с неожиданной теплотой в голосе. – Тебе же легче будет.

– Сказать-то проще простого, – возразил он, – столько всего приключилось со мной за последнее время, что, пожалуй, забыть будет трудновато. Обрушилось на меня, как обвал в горах, ни с того ни с сего, за здорово живешь.

Старуха ничего не ответила, только покрепче сжала ему руку, и некоторое время они шагали молча, думая каждый о своем.

– Нет, не за здорово живешь, – вдруг твердо произнесла она, – тебе положено вознаграждение.

– И в чем же оно состоит? – несколько иронически спросил он. – Франки, английские фунты, немецкие талеры?

– А хотя бы в том, что отныне сгинут все твои кошмарные сны про шестую петлю.

Виля в изумлении остановился посреди тропинки. Откуда она знает про его сны?

– Я, сударик, много чего знаю. А если и не знаю, так догадываюсь. Не будет никакой шестой петли. Пистолет твой упадет в снег, порох намокнет и произойдет осечка. И жить тебе после этого еще много лет. – Она помолчала. – Не цветами будет выстлана твоя дорога, но ты человек упрямый, и свой выбор будешь блюсти до конца. Может быть, в