Из искры возгорится пламя - Александр Александрович Бестужев-Марлинский

белых одеяниях. Солдаты копошились возле виселицы, спешно прилаживая новые веревки взамен оборванных. Виля насчитал четыре свободные петли, итого – шесть петель. Это, стало быть, для них.

– Но за что? – непроизвольно воскликнул он вслух.

Рылеев, словно бы прочитав его мысли, желчно ответил:

– За плохое поведение.

– Подождите, Рылеев, я действительно ничего не понимаю, – заторопился Виля. – Память у меня отшибло, что ли… Что такого мы сделали, чтобы… И что лично я сделал, заслуживающего казни?

– Ничего особенного. Застрелили великого князя.

Вилю скрутило в тошный узел от услышанного. Это просто не укладывалось в голове. Этого не могло быть! Наваждение! Просто, чтобы не молчать, он механически спросил:

– Которого же? Константина? Или, может быть, Николая?

Рылеев завозился рядом, видимо, устраиваясь поудобнее на окаменевшей глине, пробормотал невнятно:

– Вы, Кюхельбекер, наверное, действительно сильно зашиблись при падении. Николай Павлович, как вам должно быть известно, недавно стал царствующим государем, а убили вы Михаила, младшего из братьев Романовых.

Бог мой, Михаила! Это надутое и пустое ничтожество! Но ради чего, скажите на милость?

Происходящее опять напомнило Виле грубо срежиссированную и неумелую постановку. Спектакль. Он снова взглянул на виселицу.

И тут случилась странная вещь. Сон во сне. Помост с шестью петлями вдруг размылся в утренних сумерках, вместо него появилось почти такое же, но в корне иное изображение: виселица с пятью свисающими телами. Шестой петли не было. И это было очень важно и очень правильно, все встало на свои места. Ощущение разыгрываемого спектакля исчезло.

– Вот оно что! – вскрикнул Виля и проснулся, обливаясь холодным потом.

Наконец-то они с Нарышкиным прибыли в Париж, эту святую землю изящества и просвещения. Виля был очарован великим и немного бесшабашным городом. Нарышкин целыми днями пропадал у многочисленных знакомых и родственников, а Виля прилежно писал литературные эпистолы для печати, адресуя их Дельвигу, которого на всякий случай обозначил как анонимного Д.

В один из дней он получил письмо от матушки. Та писала по-немецки, причем так неряшливо и торопливо, что он с трудом разбирал буквы. Немедленно возвращайся в Петербург, писала она, не то случится непоправимое. Над головой твоей, сынок, сгущаются грозные тучи, и близкая беда караулит тебя, как вор в подворотне. Ко мне приходила неизвестная женщина, старушка, и нарассказывала таких ужасов, что я мало разума не решилась. Ничего конкретного она не сообщила, но упорно настаивала, что только возвращение домой может тебя спасти. Еще она велела дословно передать, что у тебя остался месяц времени. Что сие означает, понять я не сумела.

Виля сжал кулаки. Проклятая ведьма! Она уже и до матушки добралась! Убью гадину!

Нарышкин, ознакомившись с содержанием письма, милостиво отпустил его, не преминув заметить, что это ему очень жаль, что он очень привык к Вилиному обществу, что будет скучать, но успокоить мать – это первейшая заповедь каждого доброго христианина.

Через три недели Виля был в Петербурге. И новое письмо. Изысканным почерком, украшенным старинными завитушками, сообщалось: «Вам надлежит послезавтра весь день с утра до вечера провесть у себя дома. Ожидайте специально посланной для Вас кареты. Времени совсем не осталось». Подписи не было. Пугает, старая карга, решил Виля.

Означенный день он, как и было предписано в послании, провел дома. От волнения в горло не лез кусок, поэтому он подкрепился только тремя чашками кофию. Потом он оделся для выхода в город и, немного поколебавшись, сунул в карман сюртука заряженный пистолет с воткнутым в дуло шомполом.

За окнами стемнело, часы пробили 11 часов вечера, когда в дверь постучали. Это был извозчик или, правильнее сказать, кучер. Не произнеся ни слова, он повел рукой в сторону ожидавшей у крыльца кареты.

За всю поездку Виля только единожды нарушил молчание:

– Куда мы едем? – спросил он, высовываясь из окна.

Кучер ничего не ответил, но Виля и так догадался, присматриваясь к темным улицам: конечной целью поездки, без всяких сомнений, было Волково кладбище. Так и оказалось.

Возле скромной могилки Софи, которую обозначал только деревянный крест с именем погребенной, их уже ожидала баронесса фон Клюге, с нею еще какая-то женщина и рослый мужик в поддевке и с фонарем в руке.

– Я все знаю, баронесса, – начал Виля грозно и без обиняков. – Знаю ваши изуверские преступления и безбожный замысел…

– Ну, что ты можешь знать, сударик мой, – перебила его старуха каким-то усталым тоном, – разве только слухи и сплетни, которые громоздят вокруг меня несведущие.

– Я знаю, что вы непостижимым образом злодейски умертвили бедную Софи, чтобы забрать ее жизненную силу для оживления вашего любовника.

Она помолчала, наблюдая, как мужик в поддевке поставил фонарь на землю, извлек из травы лопату и стал аккуратно снимать с могилки верхний слой дерна. Немного погодя к нему присоединился кучер.

– В твоих обвинениях верна только последняя часть. Да, я хочу возродить Сен-Жермена к новой жизни. А что до Софи… Она была безмерно счастлива отдать свою временную и в сущности пустую жизнь, получив взамен нечто неизмеримо ценное. Душа ее пока здесь, но пришло время освобождения.

– Не вам судить о пустоте ее жизни, – хрипло сказал Вильгельм и вытащил из кармана пистолет. – Она была счастлива со мной, я это знаю.

Но старуха ничуть не испугалась:

– Счастлива, говоришь? Да ее тошнило от тебя. И если бы не мой приказ, она бы за версту обходила такое чучело. Однако многие приметы и указания, которые я разглядела в тебе при первой встрече, толкнули меня на этот выбор. Да и потом частенько она плакалась у меня на груди, клялась, что видеть тебя не в состоянии.

– Врешь, ведьма! – рявкнул Вильгельм и навел дуло прямо ей в лоб.

Глаза баронессы вдруг сверкнули, как у кошки в свете фонаря. Она воздела левую руку ладонью вперед, и Вильгельм почувствовал, как все тело его сковало арктическим холодом. Пальцы судорожно разжались, пистолет упал в траву. Он не мог двинуть ни рукой, ни ногой, как будто превратившись в одну из античных статуй, которых он довольно насмотрелся в музеях Европы.

– Надеюсь, теперь ты понял собственное ничтожество перед силами, выходящими за пределы твоего понимания.

Несколько секунд она всматривалась ему в лицо, затем опустила руку. Вильгельм облегченно вздохнул и невольно отступил на шаг.

– Так-то лучше, – проворчала старуха, – ишь, развоевался. Если бы не условия обряда, я бы в жизни с тобой не стала связываться, с малохольным. Тем более приводить сюда.

– Так а зачем же… – он не договорил и умолк, но старуха поняла его и без этого.

– Затем, что младенца должны принять из лона руки отца.

Вильгельм ровно ничего не понял