Любовь, космос и цена свободы - Катерина Дэй

— Я готова всё бросить и полететь с тобой, — сказала Линна, и её голос не дрогнул, будто она произносила не дерзость, а самую простую, самую честную вещь на свете. — Да, я молода, мне всего восемнадцать. Но не думай, что я наивна и не понимаю, о чём говорю и какое принимаю решение. Я отдаю себе отчёт. Каждый день, каждый час, каждое мгновение, когда смотрю на тебя и думаю: вот он, вот тот, ради кого стоит рискнуть.

Она шагнула ближе, и фонарик над её головой мигнул, и в его свете её глаза блеснули не слезами, а чем-то более упрямым, более живым.

— Я люблю королевство, отца, народ, — продолжила она, и каждое слово звучало твёрже предыдущего. — Но иногда мне кажется, что я рождена для чего-то большего. Меня всегда тянуло в небо. Ещё до того, как ты появился, ещё до того, как я узнала, кто такие рихтэны и крылья и звёзды, я стояла на башне и смотрела вверх, и что-то звало меня, что-то, чему я не могла дать имя. А теперь я знаю имя. И ты его носишь.

Алор стоял неподвижно, будто каждое её слово вбивало в него гвоздь, и он боялся пошевелиться, чтобы не разорвать собственную кожу. Он смотрел на неё так, словно пытался запомнить каждую чёрточку, каждый отблеск фонариков в её глазах, каждую слезинку, что дрожала на ресницах, но не падала, будто и она держала их из последних сил, не желая плакать перед ним, не желая давать ему ещё один повод сказать «ты слишком молода».

— Думаешь, я хочу выйти замуж за Фэрриса или другого принца? — спросила она, и в её голосе мелькнула такая горечь, что Алор невольно вздрогнул. — Жить во дворцах, эти бесконечные церемонии, ритуалы, придворные, которые улыбаются тебе в лицо и шепчут за спиной? Сидеть на троне, вышивать гобелены, рожать наследников и делать вид, что мне достаточно этого? Я хочу свободы, Алор. Не трона, не короны, не шелков. Свободы. И ты единственный, кто может мне её дать.

Алор закрыл глаза. Ему хотелось сказать, что свобода — это не всегда полёт, что иногда свобода — это умение остаться там, где тебя любят, и не бежать от того, что тебя держит. Но он знал: она говорила не о бегстве. Она говорила о выборе. О праве выбирать, которое он забирал у неё каждый раз, когда говорил «я не могу» или «тебе лучше здесь». Ведь он тоже хотел свободы, и сделать свой выбор. Не за этим ли он летел на Аэлуру?

Он открыл глаза, взял её за плечи — мягко, но твёрдо, будто хотел удержать её на месте, чтобы она услышала каждое слово, которое он собирался произнести.

— Любовь, Линна, — это когда я не хочу, чтобы ты платила своей судьбой за моё желание держать тебя рядом, — произнёс он, глядя ей прямо в глаза, и в его взгляде не было ни высокомерия, ни желания победить в споре, только горькая, выстраданная правда, которая досталась ему дорогой ценой. — Если я возьму тебя с собой, я украду у тебя трон. Украду у твоего отца дочь. Украду у твоего народа наследницу. И, может быть, сегодня, сейчас, в эту ночь, ты будешь счастлива. Может быть, ты будешь счастлива месяц, год, пять лет. Но однажды ты посмотришь на меня, и в твоих глазах я увижу не любовь, а вопрос: «А что, если бы я осталась?» Не упрёк, не злость — вопрос. Тихий, страшный, который ты будешь задавать себе каждый раз, когда увидишь звёзды, каждый раз, когда вспомнишь отца, каждый раз, когда не услышишь, как в твоём королевстве играют свадебный марш, но не для тебя. И этот вопрос убьёт меня. Медленнее, чем любой клинок. Потому что я буду знать, что это я вложил его тебе в душу.

Его руки дрожали на её плечах, и он не мог это скрыть — не от неё, которая чувствовала каждую вибрацию его пальцев, как чувствуют дрожь земли перед землетрясением.

— Ты говоришь, что хочешь свободы, — продолжил он тише, и голос его стал не жёстче, а мягче, и от этой мягкости было только больнее. — Но свобода — это не моя рука, которая тянет тебя за собой. Свобода — это когда ты выбираешь сама, без оглядки на меня, без оглядки на то, что я могу уйти. И если ты выберешь остаться — это тоже свобода. Не меньшая, чем полёт.

Линна покачала головой, и слёзы наконец упали — одна, вторая, третья, — тихие, без всхлипов, будто она уже перешагнула через ту черту, за которой плачут от бессилия, и теперь плакала от чего-то другого: от нежности, от усталости, от понимания, что он прав и неправ одновременно, и что в этом пространстве между его правотой и её правдой нет места, где они могли бы встретиться — не сейчас.

— Ты прячешься за моим будущим, — прошептала она, и в этих словах не было злости, только тихая, безжалостная ясность. — Ты говоришь «я боюсь за тебя», но на самом деле ты боишься за себя. Боишься, что если останешься, то уже не сможешь уйти. Боишься, что я окажусь сильнее твоего долга. И ты прав. Я окажусь. Потому что я уже сильнее. Я люблю тебя — и не боюсь этого. А ты боишься. И это единственная правда, которую ты не хочешь признать.

Алор разжал руки на её плечах и отступил на шаг, и в этом шаге была не победа, а сдача — не ей, а себе, тому в себе, что всё ещё пыталось держаться за «не могу», «не должен», «так правильно».

Он не ответил. Потому что она была права. И он это знал. И именно поэтому молчал.

Где-то в парке снова заухала сова, и Линна подумала, что эта птица единственная в этом саду, кто не врёт, не прячется и не боится. Просто живёт. Просто летает. Просто есть.

Линна опустила голову, и прядь волос упала ей на лицо, скрывая слёзы, но не могла скрыть дрожь в плечах. Она стояла перед ним, такая хрупкая и в то же время такая упрямая, что у него сжималось сердце, будто кто-то медленно скручивал его в тугой узел, и каждый виток отзывался болью.

— Я улетаю, — сказал он, и голос его прозвучал ровно, без надрыва, будто он уже тысячу раз отрепетировал эти слова в