Лучший мистический детектив - Гапарон Гарсаров

Выключив свет и ощутив небольшое облегчение, я подошла к окну. Странно, но их створки были плотно закрыты, хотя я точно помнила, что перед моим уходом они были распахнуты настежь. С трудом открыв окно, я попыталась закурить, но дым никак не хотел проходить в легкие. А когда я почувствовала непреодолимую потребность говорить сама с собой, мною овладела паника — на лицо были признаки, похожие на легкое отравление психоделиком.

Первым делом, я распотрошила свои сигареты, подозревая, что кто-то заменил в них табак на марихуану. Нет, табак был обычный, да и не дает марихуана такой реакции. Я попыталась напрячь свои мозги, припоминая курс судебной токсикологии, что оказалось нелегким делом. Наконец, при очередном просветлении, я вспомнила похожие симптомы. Скополамин… Строки из учебника: «…эффект длится три-шесть часов, иногда с появлением бреда и галлюцинаций, оставляя после себя синдром похмелья и тотальный провал памяти». Значит, утром я ничего не вспомню… Но каким образом он мог попасть ко мне в организм?

Лихорадочно я стала перебирать, что же я ела и пила днем — обычный завтрак, потом ленч. А еще, вечером стаканчик горячего кофе, принесенный мне в такси Гордоном. И первый порыв бежать за помощью к нему моментально прошел.

— Да что же, черт возьми, в конце концов происходит?! — рявкнула я. Надев халат, борясь с тошнотой, медленно, шатаясь как пьяная, я тихо вышла из комнаты. Стараясь не привлекать ничьего внимания громкими звуками, я спустилась в сад и присела на скамью.

— Но зачем нужно было меня накачивать наркотиками? — попыталась я рассуждать логически. — Нет, конечно, Гордон тут не при чем. Кто-то хотел напугать меня, вывести из строя. Значит мы подошли слишком близко к убийце. Только он может так демонстрировать свою наглость и безнаказанность. Это предупреждение о том, что он следит за каждым нашим шагом. И имеет беспрепятственный доступ к каждому из нас… Есть и другая версия. Убийца хочет меня подставить. По-крупному. Но как?

Состояние продолжало ухудшаться. Теперь все мои чувства обострились. И, кажется, стали появляться первые слуховые галлюцинации. Я отчетливо различала какой-то шепот. Он возникал где-то вверху над моей головой, потом спускался радужными спиралями, окружая меня со всех сторон, разделяясь на два голоса: высокий — розовато-лиловый, и низкий — темно-синий. Я пыталась не прислушиваться к нему. Зачем, если он существует только в моей голове? В нем появились грубые нотки, он стал громче, четче.

— Ты совсем обезумел!! Я не собираюсь больше покрывать тебя! — первый голос, который высокий, был возбужденным и срывающимся, пульсирующим золотыми жилками.

— Я ведь тебя предупреждал… Ты не посмеешь этого сделать! — во втором появилась угроза в виде пурпурных зигзагов.

— Тебе меня не остановить, — звучал уверенностью первый, похожий на цветущую сирень.

— Ты мне не оставила выбора… — почти затух второй, пахнущий прошлогодним мхом.

Ассоциации были весьма причудливыми, непредсказуемыми и фантастическими. Окружающие звуки обогатились миллионами обертонов, никогда прежде мною не замечаемыми, приобрели сверхъестественную объемность и прозрачность.

— Классическая синестезия[17], — бесстрастно отметил дотошный и нудный книжный червь в огромных черепаховых очках, сидевший в моей голове. — Сейчас глюки накатят…

— Заткнись и не каркай, Склифосовский…, — сознание мое стало мутиться, а перед глазами возник туманный шар, наполняющийся изнутри голубым цветом, который начал колебаться, дышать. И время замедлилось, растянулось, превращаясь в густой кисель.

— Все, приехали, — прохрипела я, еще пытаясь бороться с захлестнувшими мое воображение образами, плавно перетекающими друг в друга. Все окружающие меня предметы деформировались, зашевелились, и я захихикала, когда увидела, что стоявшая напротив скамья вдруг превратилась в оранжевую ящерицу и, забавно виляя хвостом, скрылась в зарослях.

Окружающие меня цвета стали более яркими и насыщенными. Изменилось ощущение перспективы: параллельные линии казались мне сходящимися, далекие предметы вдруг оказались крупнее близких; в поле зрения возникли видения в виде калейдоскопических узоров, концентрических кругов, переливов цветов, нереальных ландшафтов, замысловатых форм.

Ток времени постепенно исказился и полностью застыл. Само это понятие стало бессмысленным. Моя личность продолжала дробиться, распадаясь кусками, которые проникали в неодушевленные предметы, оживляя их. Я стала цветком и статуей, песком и фонтаном. Думать о чем-то стало абсолютно невозможно, и все мысли меня покинули.

Прошла целая вечность, и вдруг я услышала разорвавший тишину дикий крик, полный ужаса. Из последних сил цепляясь за реальность, пытаясь убедить себя, что это только галлюцинация, я все-таки поднялась со скамьи и, обернувшись, взглянула вверх. Словно в замедленной съемке, из окна третьего этажа плавно падало что-то завернутое в белую, сияющую ослепительными искрами ткань. А за стеклом мерцал мертвенным светом медвежий оскал.

Падающая вещь лениво вырастала в размерах, принимая очертания человеческого тела, из которого, не прекращаясь, рвался разрывающий мой мозг на части черно-багровым торнадо вопль. Зажав уши руками, полностью оцепенев, я увидела, как оно с глухим шипящим звуком приземлилось на острые большие валуны, окружавшие один из прудиков, взорвавшись алыми гейзерами переливающихся в сумерках струй. Огромные капли этой жидкости взмывали вверх, застывая в невесомости, а потом неторопливо опускались на мой халат, вспыхивая изумительным огнем.

И только тут наступила оглушительная тишина. Мой бред из стадии возбуждения резко перешел в стадию торможения. Уже не контролируя себя, я медленно сползла под скамью. Яркие краски, окружавшие меня, растворились в воздухе, и меня окутала кромешная тьма.

Просыпалась я тяжело. Голова безумно болела, во рту пересохло. Открыв глаза, я их сразу зажмурила, ослепленная солнцем, бившим в окно. С трудом приподняв голову, я ощутила острый приступ жесточайшего похмелья.

— И где же я так нажралась? — вслух удивилась я. И только тут заметила дремавшего рядом с кроватью на стуле Гордона.

— Жизнь становится все интереснее и удивительнее…, — попыталась я сострить, но застонала от накатившей тошноты. Откинув одеяло, я заметила, что спала в халате, и тут же онемела от ужаса — вся моя одежда была залита кровью. Спрыгнув с кровати, я подскочила к Гордону и стала его истерически трясти:

— Что произошло? Чья это кровь?? — кричала я, как безумная. Проснувшийся Гордон обхватил меня за плечи, пытаясь унять сотрясавшую меня дрожь.

— Тихо, тихо… Все нормально. Ты жива, кровь не твоя, — шептал он мне, прижимая к своей груди. Постепенно поток моих слез иссяк, и я почти пришла в себя. Гордон осторожно уложил меня обратно в постель.

— Ты помнишь что-нибудь? — спросил он, когда ко мне вернулась способность нормально говорить.

— Что я должна помнить? Мы вернулись из Бостона поздно. У меня раскалывалась голова, и приняв аспирин, я уснула. А проснувшись, обнаружила страшное похмелье и халат на мне, заляпанный кровью. Не моей кровью!! — срываясь на крик, ответила