Клондайк - Андрей Васильевич Саломатов

переулках Парижа шли бои, когда на опустевшее поле сражения, словно гигантский танк, выполз охранитель царских усыпальниц — древний сфинкс. Он равнодушно осмотрелся, затем подполз к поверженной Свободе и лизнул ее своим шершавым каменным языком.

После этого египетский получеловек-полузверь с грохотом подполз к останкам женщины с Мамаева кургана и, вытянув каменную шею, лизнул и ее.

Солнце клонилось к закату. Париж утопал в пыли, словно после невиданного извержения вулкана. А по улицам города, среди белых холмов гипсовых и мраморных осколков, среди нагромождений расплющенных, искореженных статуй бродили спятившие от ужаса и горя парижане. Им было жалко своей столицы и Эйфелевой башни.

В начале июня, а именно пятого числа, Павла Ивановича повезли на открытие памятника жертвам сталинских репрессий. Павел Иванович с удовольствием отказался бы от этого хлопотного мероприятия, но он был автором проекта.

Памятник вышел грандиозным. Только для того чтобы накрыть его, понадобилось около тысячи квадратных метров брезента. Когда же брезент автомобилями стянули с памятника, собравшиеся ахнули: памятник впечатлял. Группа изможденных людей, каждый из которых был не менее семи метров росту, стояла прикованная многопудовыми цепями к постаменту.

— Не уйдут? — шепнул Павлу Ивановичу заказчик.

— Вообще-то, металл тонкий, а цепи настоящие, — тихо ответил Павел Иванович. — Хотя... кто его знает. Не, не дай бог, не дай бог.

Вечером того же дня в ворота мастерской к Павлу Ивановичу громко постучали. Чашка с горячим кофе выпала из рук пожилого скульптора, но он этого уже не почувствовал.

ИМПЕРАТОР

фантастический рассказ

Этот марсианский остров на экваторе был маленький, каменистый и с высоты птичьего полета больше напоминал округлый валун. Его крайне небогатая флора состояла из жесткого голубоватого мха и какой-то невзрачной, на вид совершенно нежизнеспособной травы. Всех строений на острове было не больше полутора десятков, включая и деревянную уборную с покосившимся курятником. Самое значительное здание — одноэтажная щитовая казарма на пятьдесят человек — было заперто на большой висячий замок, который одним своим видом возвращал невольного зрителя лет на двести назад. Висел замок и на такой же щитовой столовой, куда вот уже полгода как никто не заходил, а потому тропинка к ней заросла блеклыми кустиками травы. И только на самом краю плаца, между офицерским общежитием и сараюшкой гауптвахты, еще сохранилась какая-то жизнь. Это был интендантский склад. В меньшей половине его, служившей одновременно и конторой, и жильем для сторожа, проживали два человека. Сторож — флегматичный старик, прослуживший в морской пехоте около двадцати лет на Земле и столько же на Марсе в одном и том же чине ефрейтора, и заведующий складом — сорокадвухлетний старший сержант, назначенный на эту должность по состоянию здоровья. До этого назначения старший сержант командовал отделением, но после контузии за ним начали замечать некоторые странности. То ночью он поднимет свое отделение по тревоге и гоняет сонных солдат по плацу до утра. А то вдруг во время развода начнет распекать кого-нибудь из новоиспеченных солдат, да увлечется и проговорит часа три-четыре. При этом старший сержант впадал в какое-то странное, пугающее состояние. Глаза его покрывались поволокой и становились невидящими, губы сжимались, и старый вояка начинал вспоминать о своих несуществующих боевых заслугах, а затем и о прежних армейских порядках. Правда, в отличии от утверждения, что, мол, раньше и женщины были толще, и сахар слаще, старший сержант, наоборот, рассказывал такие страсти о былых временах, что иному солдату и впрямь могло показаться, будто его служба не что иное, как рай земной и сплошное удовольствие.

Два года прошло с начала первой марсианской войны между землянами и полтора с тех пор, как роту перебросили на материк. Старшего сержанта и сторожа, как неспособных воевать, оставили в расположении части охранять склад и следить за порядком. В их распоряжении был ротный годовой неприкосновенный запас продуктов, состоящий из мясных и рыбных консервов, заплесневелых галет и дешевых солдатских сигарет, да десятка полтора тощих кур. Общались между собой старший сержант и сторож редко, и лишь по необходимости. Бывший ефрейтор не имел никаких особых привычек или увлечений, кроме строгого соблюдения армейского распорядка. Утром он вставал, приводил себя в порядок, после скромного завтрака обходил свои небольшие владения и снова ложился спать до обеда. Другое дело старший сержант. Чтобы не потерять форму, всю первую половину дня он проводил на пустынном плацу: бодро маршировал, командовал воображаемым отделением и в одиночку проводил военные учения — отражал атаки противника с моря. Для этого старший сержант выписывал себе на оружейном складе сотню патронов, расставлял вдоль берега цепью десяток ручных пулеметов и палил из каждого по очереди, целясь в туманную линию горизонта.

Вторую половину дня старший сержант часто посвящал инвентаризации вещевого склада. Он тщательно пересчитывал обмундирование, белоснежные кипы постельного белья, ящики со спичками, мылом, сигаретами, матрацы и тумбочки. Он заносил данные в специальный журнал отчетности и каждый раз настаивал, чтобы сторож подтвердил результаты проверки своей подписью. В душе старый ефрейтор подсмеивался над ретивостью старшего сержанта, но, как недавний военный, относился к заведенному порядку с должным пониманием и уважением. Единственное, что его часто раздражало, это бессмысленное в их положении соблюдение воинской субординации — от бывшего ефрейтора старший сержант требовал беспрекословного подчинения. И если бы только это. Более чем за сорок лет в морской пехоте сторож привык к воинской службе, но старший сержант заставлял его застегиваться на все пуговицы, ходить и отвечать, как того требует Устав, и, что хуже всего, дежурить по ночам. Правда, после ночных бдений бывший командир отделения разрешал сторожу спать днем, но днем старику мешали свет и выкрики на плацу, пальба из пулеметов и кудахтанье кур, которые в поисках пищи на бесплодном острове забредали в контору или возились под окнами. Конечно же, старик мог послать служаку подальше, сказать, что он свое уже отслужил и имеет право на покой. Старший сержант, скорее всего, не тронул бы его, поскольку чтил святая святых — Устав посильнее, нежели другие господа боги, но это надо было ругаться. Да и не знал старик, сколько еще времени им предстоит прожить вместе на этом острове. Подчиняться было привычнее и не так хлопотно. Поэтому сторож молча, без пререканий выполнял все, что от него требовали.

Как-то после обеда старший сержант вошел к сторожу в каморку и окриком поднял его с топчана.

— Встать! — громко приказал он. — Выходи строиться!

Бывший ефрейтор испуганно поднялся, застегнулся на все пуговицы и