Клондайк - Андрей Васильевич Саломатов

— Что, рота вернулась?

— Разговорчики! — брезгливо нюхая спертый воздух, ответил старший сержант. — Устроил здесь конюшню.

Вонь, да грязь. С сегодняшнего дня и до самого возвращения роты ежедневно будем проводить строевые занятия. Военное положение существует для всех и тем более для военных.

— Да я уже отслужил свое... — начал былоНЫЛО сторож, но старший сержант не дал ему договорить.

— Во время войны нет отслуживших. Война обязательная для всех. Все воюют. На передовой или в тылу — не важно.

— Будет тебе, — начиная злиться, проговорил бывший ефрейтор. — Мы здесь не на войне. Да и стар я, как первогодок, по плацу топать.

— Вся равно! — рявкнул служака. — Дисциплина должна быть. Весь мир держится на дисциплине, и только на дисциплине. Даже здесь, на Марсе.

— Миру, может, уже конец настал, —тихо ответил старик. — Эта война — не та война, когда бегали с ружьями и автоматами.

— Ты мне поговори еще! — заорал старший сержант. — Пока есть дисциплина, миру конец настать но может! А твое дело слушать и исполнять приказания. Весь мир держится на дисциплине, и если никто не станет ее нарушать, все будет в порядке.

Если бы старик в тот момент не смалодушничал, послал бы старшего сержанта к чертовой матери или припугнул служаку своей долгой дружбой с командиром подразделения, может, оно и обошлось бы. Топал бы сержант по плацу один, палил по горизонту из пулеметов и считал вечерами подштаники с тумбочками. Но бывший ефрейтор, то ли от усталости, а может, из-за более чем сорокалетной привычки починяться, раскис. Да и упоминание старшего сержанта о военном положении сделало свое дело. В общем, старик одернул на себе китель и без лишних пререканий вышел из каморки.

С тех пор так и повелось. До обеда сторож отдыхал после ночного дежурства, а после обеда выходил на плац и делал все, что ему прикажут. Старший сержант же в этом деле был горазд на выдумки. Вместе с бывшим ефрейтором он надевал противогаз, прорезиненный костюм хим защиты, и

с автоматами наперевес они бегали по всему острову, прятались в расщелинах, кого-то окружали и сами выходили из окружения, стреляли по движущимся целям —  волнам —  и забрасывали настоящими гранатами вражеские пулеметные гнезда, которых на острове было не счесть. Иногда маленькое подразделение ходило в атаку, и хотя в таких случаях старший сержант разрешал снять противогаз и расстегнуть верхнюю пуговичку, сторож боялся этих атак. Крикнув «Вперед!», неугомонный вояка с безумным лицом поднимался с земли и, втянув голову в плечи, бросался на «врага». Если же старик, замешкавшись, не успевал вскочить на ноги, старший сержант возвращался и, дико озираясь и увертываясь от воображаемых пуль, пинал старого ефрейтора ногой в бок.

— Я сказал «вперед!», — брызжа слюной, кричал он. — Трус! Думаешь отлежаться в окопе?! Не выйдет!

Он наставлял дуло автомата на старика, и тот, кряхтя и охая, быстро поднимался, срывал с себя противогаз и послушно шел за своим командиром.

По дороге они все время палили из автоматов короткими очередями, перебегали от валуна к валуну, падали, вставали и снова шли до самой воды. На берегу старший сержант объявлял пятиминутный перекур и, в зависимости от настроения, либо хвалил старого ефрейтора за расторопность, либо ругал последними словами. А сторож обреченно кивал головой, со страхом посматривал на своего командира и думал о смерти: придет ли она к нему, как и положено, по старости, или в один прекрасный момент этот сумасшедший пристрелит его во время очередной атаки. Бывший ефрейтор уже не мог спокойно смотреть в глаза своему командиру, безумный взгляд старшего сержанта пугал его. Не было в нем уже ничего ни человеческое, ни звериного — ни то, ни другое опытного вояку не страшило. Ужас сторожа перед воякой был сродни ужасу, который человек испытывает перед чем-то неживым. Например, огромной высотой или летящим в голову кирпичом, от которого невозможно увернуться. Иногда, правда, во время передышки бывший ефрейтор но позволял себе слабо воспротивиться.

— Может, хватит на сегодня? — тихо спрашивал он.

Но каждый раз получал один и тот же ответ:

— Р-разговорчики!

Смертельно устав за день, сторож шел на ночное дежурство. Он бродил по ночам с автоматом по пустынному берегу и тихонько вслух жаловался самому себе:

— Ну, был бы он хотя бы нормальным, — шептал старик. — Я бы и по плацу ходил — нетрудно — и, бог с ним, бегал бы с противогазом — не штатский, дисциплину военную знаю. Но ведь сумасшедший. Ну, за что мне на старости лет такое наказание?

Первое время бывший ефрейтор еще находил себе на берегу местечко поудобнее, садился и сидел так до утра. Но однажды старший сержант нашел его ночью сидящим в небольшой выемке, и чуть не избил. Вояка орал, что отдаст сторожа под трибунал или расправится с ним сам по закону военного времени. Обещал посадить старика в карцер и не кормить целую неделю. Затем, объявив старому ефрейтору десять нарядов, старший сержант важно удалился спать, а сторож с тех пор, не то чтобы сесть, боялся остановиться и всю ночь бродил по берегу с автоматом.

Месяц изнурительных занятий не прошел для старика бесследно. Он совсем обессилил и, в конце концов, заболел. Однажды после дежурства бывший ефрейтор лег отдыхать и не смог подняться к обеду. Ноги у его сделались ватными, в груди нестерпимо саднило, а голова горела лихорадочным жаром. Но даже болезнь не принесла ему покоя. Лежа на топчане в полуобморочном состоянии, сторож стучал зубами и со страхом дожидался появления своего мучителя. Он был уверен, что жить ему осталось нс более двух-трех дней, и мечтал провести эти дни в спокойных думах о прожитой жизни. Правда, старик подозревал, что старший сержант не даст ему покоя, не поверит в его близкую смерть и обязательно выгонит его больного на улицу. Так оно и произошло. Не дождавшись единственного подчиненного на плацу, вояка ураганом ворвался в каморку и прямо с порога заорал:

— Встать!

Старик лишь посмотрел на него покрасневшими, слезящимися глазами и отвернулся к стене.

— Я кому говорю, встать?! — крикнул старший сержант. Он подскочил к топчану и сорвал со сторожа одеяло.

— Приболел я, — прохрипел бывший ефрейтор. — Не видишь, что ли? Не могу я подняться.

— С-симулировать! — разъярился вояка. — Здесь я решаю, кто заболел, а кто нет! Я приказываю тебе встать! — Он схватил старика двумя руками за воротник рубашки, приподнял над подушкой и начал трясти что было силы. —