Фантастика 2026-90 - Василий Седой

Анна не может поверить в происходящее: он действительно предлагает ей помочь ему с побегом? Как такое возможно?

Она достаточно понимает себя, чтобы не врать: случись такое еще в сентябре, сразу после ее возвращения с каторги, она пожертвовала бы собой, сделала бы немыслимое, лишь бы освободить Раевского. Но сейчас ей только становится еще омерзительнее. Не от него — от себя.

Тут в допросную входит горничная Настя, Раевский насторожен, но не более того.

— Матвей Павлович! — ахает Настя и бросается к столу, падает на стул, тянется к мужчине перед собой. — Миленький, да как же так… Неужели эти супостаты притащили вас в Петербург? Вам же смертельно опасно здесь оставаться! А ну как государевы наследники вас найдут и убьют!

Он смотрит на нее — и не узнает. Хмурится только.

— Да вот, — произносит с утомленностью ни в чем неповинного страдальца. — Судьба моя горькая.

— При каких обстоятельствах вы познакомились с оной девицей, Иван Петрович? — уточняет Медников.

Раевский неуверенно улыбается.

— Кажется, это было в Гурзуфе?

У Насти — прыгают губы, а глаза наливаются слезами.

— Как же так, — шепчет она, — Матвей Павлович, вы же раскрыли передо мной свою душу в саду Кисловодска… Я ведь для вас… ради вас… хозяйку-то! Вы ведь видели в газетах, что я наказала ее! Рубин-то, рубин, ах да что ж такое, о рубине ведь и не писали как раз…

— Рубин? Кисловодск? — переспрашивает Раевский. — Ах в самом деле, девка Аглаи!

— Аглая Филипповна Верескова была убита, — сообщает Медников, — именно по этому делу, Иван Петрович, мы извлекли вас из Старой Руссы и доставили в столицу.

Маска трескается, и гнев Раевского на несколько минут выплескивается наружу:

— Из-за этой вздорной актриски и ее глупой прислуги? — цедит он. — Да провались ты к черту… как тебя там… мерзавка прилипчивая.

— Настя, — подсказывает Медников, пока горничная ревмя ревет.

Молодой сыщик вызывает охрану, чтобы увести Раевского — его роль, мимолетная, вовсе не главная, он тут по делу, которое коснулось его самым краем и которое покончило с вольной курортной жизнью.

Он оглядывается в дверях — и Анна запоминает его таким: злым, полным надежды и мольбы. Она смотрит, впитывая каждую черту некогда обожаемого лица, а потом отворачивается. А внутри все трясется, дрожит, настоящее светопреставление!

На то, чтобы окончательно сломить и без того уничтоженную Настю и вырвать у нее новое признание в организации убийства — у Медникова уходит меньше получаса

* * *

Анна так погружена в себя, что даже не вслушивается в признания Насти, а стоит им закончиться, как стремительно покидает допросную, сбегает вниз, вылетает на задний двор и долго-долго смотрит на тусклое декабрьское солнце, глубоко дышит морозным воздухом, совершенно не ощущая холода.

Ей кажется, что впервые после каторги она наконец перестала мерзнуть.

И до самого вечера ее охватывает буйное, лихорадочное состояние, которое обыкновенно оканчивается безобразной истерикой.

Однако ей нужно продержаться до Архарова, она обязательно справится. А при нем уж, как выйдет, там уже можно.

* * *

Отец встречает ее не в кабинете, как обычно, а сразу в столовой, за накрытым столом. Она одобрительно разглядывает буженину, куропаток, пироги и стерлядь, спрашивает с интересом:

— Ты ждешь гостей?

— Отнюдь… Ты, кажется, в превосходном настроении.

Это удивляет ее больше, чем щедрый ужин: прежде в этом доме никто особо не обращал внимания на ее душевное состояние. Однако рассказывать о Раевском она вовсе не намерена, это все еще слишком больное, стыдное.

— В превосходном настроении, поскольку помогла раскрыть ограбление одной купчихи.

Отец вздыхает, но не начинает старую песню о службе, недостойной его дочери. Вместо этого он придвигает ей стакан густого ягодного киселя.

— Забегал ко мне вчера один человечек, — говорит он вкрадчиво, — некий Шошин.

— Кто это? — спрашивает она, даже зажмуриваясь от ароматной сладости киселя.

— А это, Анечка, начальник департамента полиции.

— А Зарубин тогда кто?

— Начальник управления сыскной полиции… Не самая высокая сошка, на мой вкус… Как ты вообще выживаешь, совершенно не разбираясь в хитросплетениях чинов?

— Так для интриг у нас Александр Дмитриевич прилажен, — объясняет она. — Мое дело — механизмы.

Отец сверлит ее задумчивым взглядом, но пока у Анны есть пышные пироги с творогом, пусть хоть дыру прожжет.

— Архаров подсунул на стол Шошину подписанное Орловым ходатайство о твоем паспорте, а вот Шошин тут же примчался ко мне — торговаться.

У нее сразу остро укалывает сердце: отец не из тех людей, с кем просто договориться. Наверняка выставил этого Шошина за дверь, и вся недолга. Неужели ее робкая надежда о свободе закончилась тут же, в доме, где она выросла?

Но по-настоящему впасть в уныние Анна не успевает, поскольку отец продолжает:

— В сентябре, Аня. С тебя снимут судимость в сентябре, а до той поры ты, считай, на особом испытании. Раньше никак — сама посуди, дело-то беспрецедентное почти! Шошин начал торг с пяти лет безупречной службы.

Она слабеет — резко, всем телом. Не ощущает себя совершенно, только смотрит на отца во все глаза.

— Что он хотел от тебя?

— Что он хотел — то и получит, — отмахивается отец. — Тут главное вот что: твоя судимость будет снята ровно через год после возвращения с каторги. Это немыслимо короткие сроки.

— Немыслимо, — повторяет она оглушенно. — Александр Дмитриевич предупреждал, что это дело могут рассматривать долго. Выходит, вдвоем вы победили бюрократическую проволоку.

— Да, кстати об этом, — небрежно говорит отец, — почему бы тебе не выйти за Архарова?

Это мигом возвращает ее к жизни, будто кипятком окатили.

— За кого? — переспрашивает она, крайне взволнованная таким поворотом беседы. — С чего вдруг?

— Аня, подумай логически: он не просто отправил посыльного с документами, а примчался к Шошину лично.

— И что с того? Кажется, возвращение моего паспорта входит в условия вашей сделки. Ты обеспечиваешь отдел СТО передовыми механизмами, а Архаров возится со мной.

— Не слишком ли рьяно он трактует условия этой сделки? Нет, Аня, ты как знаешь, а я вижу в его визите к Шошину и сладкоречивых речах в твою честь — заинтересованность совсем иного рода.

— Ну так призови его к барьеру, —