Кухарка поневоле для лорда-дракона - Юлий Люцифер

За окном крутилась метель.

Из разбитого проема тянуло ледяным воздухом.

Стражники уже заколачивали временную защиту снаружи и внутри, глухо постукивая по раме.

Вся сцена выглядела так, будто дом сам пытался за ночь залатать не только окно, но и ту трещину, через которую в него уже влезла большая беда.

— Ты больше не спишь одна, — сказал Арден.

Я медленно повернулась.

— Даже не начинайте.

— Уже.

— Нет.

— Да.

— Господи.

Я провела ладонью по лицу.

— Нет, правда. Я только что узнала, что меня пытались усыпить и, возможно, утащить в какой-то древний полуритуал под родовую ленту, а вы начинаете с этого?

— Именно поэтому.

— Вы невыносимы.

— Я знаю.

Марта посмотрела на нас так, будто если бы не годы опыта, она бы сейчас обоих утопила в ближайшем котле.

— Перестаньте спорить о форме клетки, когда снаружи уже ищут ключ, — сказала она.

Я уставилась на нее.

— Очень поддерживающе.

— Не за что.

Она подошла ближе и впервые за весь вечер коснулась меня сама — коротко, по плечу.

Тепло.

Жестко.

По-мартовски.

— Слушай. Это уже не про то, нравится тебе его охрана или нет. Это про то, что они сегодня почти дошли до тебя руками.

Я смотрела на нее и понимала: да.

И ненавидела, что она права.

Потому что если раньше еще можно было спорить о принципе, то теперь принцип мог стоить мне слишком дорого.

— Хорошо, — сказала я тихо.

Арден сразу поднял голову.

— Что?

— Я сказала: хорошо.

— На эту ночь.

Я прищурилась.

— Не наглейте. На эту ночь.

Он кивнул.

Очень коротко.

Но я увидела по лицу: и этого ему сейчас хватило, чтобы хоть немного отпустить внутреннюю хватку.

Проклятье.

Марта выдохнула.

— Уже лучше.

— Ненавижу вас обоих.

— Нет, — отозвался он.

— Да господи, вы когда-нибудь закончитесь со своими “нет”?

— Нет.

Я закрыла глаза.

Потому что либо смеяться, либо реветь.

Выбор невелик.

Я, разумеется, выбрала третий вариант:

— Уйдите, Марта, пока я не решила, что сегодня слишком много честных людей на квадратный метр.

Она фыркнула.

— Я проверю кухню и часовню еще раз. И если увижу хоть одну живую душу, которая косо смотрит в сторону верхнего крыла, сама сделаю ей очень неудобное утро.

— Вот это уже звучит почти ласково.

— Не привыкай.

И ушла.

Когда дверь закрылась, тишина сразу стала другой.

Опять.

Никакой дом не умел так влиять на тишину, как наше с ним одиночество.

Я посмотрела на разбитое окно.

На кровать.

На ленту, завернутую в платок на краю стола.

Потом на него.

— Вы же понимаете, что теперь все стало еще хуже?

— Да.

— И что тот, кто это сделал, не остановится.

— Да.

— И что мне уже даже страшно не за себя.

Он подошел ближе.

— За что?

— За то, что нас попытаются не убить, а назвать раньше нас самих.

Вот.

Вот это и было самым мерзким.

Он это понял.

Сразу.

По взгляду.

По тому, как застыло лицо.

По тому, как на секунду исчез даже привычный сарказм в уголке рта.

— Я не позволю, — сказал он.

Я усмехнулась устало.

— Это вы уже говорили.

— И повторю.

— Это не делает легче.

— Знаю.

— А что делает?

На этот раз он молчал дольше.

Потом сказал:

— То, что сегодня ты все еще здесь.

Я смотрела и чувствовала, как меня одновременно тянет к нему и пугает именно это — насколько он уже умеет попадать прямо туда, где я живая.

— Не надо, — сказала я тихо.

— Чего?

— Делать так, будто одного вашего присутствия достаточно.

Он подошел почти вплотную.

Не касаясь.

Но уже слишком близко для безопасной лжи.

— А если иногда достаточно именно этого?

Я закрыла глаза.

Потому что да.

Потому что я только что пережила окно, дым, чужую кровь на ленте — и все равно от его голоса и близости сердце сбивалось сильнее, чем от разбитого стекла.

Это ненормально.

Это неправильно.

Это уже не лечится.

— И что теперь? — спросила я.

— Теперь ты берешь одеяло и идешь в мою спальню.

Я открыла глаза.

— Как романтично. Почти признание.

— Как защита.

— Знаю.

— И?

— И бесит не меньше.

Он слегка наклонил голову.

— Но пойдешь.

— Да.

— Чудо.

— Не наглейте.

— Уже.

Я покачала головой.

Потому что если сейчас начать спорить по-настоящему, я не дойду до кровати до рассвета.

А сил на это уже не было.

В его спальне было теплее.

Тише.

Без сквозняка.

Он сам затворил внутренние ставни, сам поправил огонь в камине, сам положил на кресло дополнительный плед.

И все это молча.

Без театральности.

Без мужской гордости.

Как будто ухаживать за моей безопасностью для него уже давно стало не жестом, а инстинктом.

Я наблюдала за этим и понимала: вот оно.

То, от чего уже поздно защищаться.

Не страсть.

Не слова.

Вот это.

— Вы не ляжете? — спросила я, когда поняла, что он снова тянется к креслу у камина.

— Нет.

— Почему?

— Буду слушать.

— Что именно?

Он посмотрел на разбитое отражение огня в стекле.

— Все.

Я выдохнула.

Очень медленно.

Потому что нет, конечно, после такой ночи я уже не смогу спокойно уснуть, если он будет сидеть у двери как страж.

Это даже не охрана.

Это пытка.

— Арден.

— Что?

— Идите сюда.

Он замер.

Вот так.

Сразу.

Я чуть прищурилась.

— Что?

— Ты уверена?

— Нет.

— Это не ответ.

— А у меня сегодня вообще с ответами беда.

Он молчал.

Я тоже.

Потом сказала уже тише:

— Я не хочу засыпать в одной комнате с человеком, который будет делать вид, будто между нами сейчас есть только стража и холодный рассудок.

Он подошел к кровати медленно.

Остановился слишком близко.

Слишком правильно.

Слишком опасно.

— Ты просишь о многом, — сказал он тихо.

— Нет. Я просто слишком устала, чтобы притворяться отдельно.

Вот.

Вот и все.

Честно.

Наконец.

И, кажется, именно после этого ночь окончательно перестала быть просто плохой.

Она стала той самой, после которой все действительно изменится.

Он лег рядом поверх покрывала, не притягивая меня сразу, не ломая