Кухарка поневоле для лорда-дракона - Юлий Люцифер

— Нет.

Я смотрела на него и понимала: вот сейчас уже не спрятаться ни за злость, ни за иронию, ни за красивую женскую обиду.

Потому что речь больше не о чувствах даже.

О последствиях.

О защите.

О праве.

И именно это делало все еще страшнее.

Если бы он предлагал имя только как мужчина, я бы, может, нашла в себе силы ударить, уйти, разнести все к черту и остаться в боли.

Но он предлагал его еще и как щит.

И вот это было почти нечестно.

— Дайте нам время, — сказала я резко.

Тишина.

Все посмотрели на меня.

— Всем выйти, — добавила я.

И, к моему удивлению, никто не стал спорить.

Даже Арден.

Илда вышла первой.

Начальник стражи — за ней.

Яна бросила на меня быстрый взгляд, в котором было слишком много всего для одной секунды, и тоже ушла.

Марта задержалась у двери.

— Девочка.

— Что?

— Не выбирай из страха. Ни “да”, ни “нет”.

И вышла.

Мы остались вдвоем.

Комната сразу стала слишком маленькой.

Слишком тихой.

Слишком живой.

Я смотрела на него и понимала: вот теперь уже все по-настоящему.

Никаких древних голосов, за которыми можно спрятаться.

Никаких советов.

Никаких чужих глаз.

Только он.

Только я.

И имя, которое он готов дать.

— Это ужасно, — сказала я тихо.

— Да.

— И неправильно.

— Возможно.

— И очень похоже на то, как женщины веками получали “защиту” ценой собственной свободы.

Он не отвел взгляда.

— Да.

— И вы все равно стоите здесь.

— Да.

Я резко выдохнула.

— Господи, как же я устала от ваших правдивых “да”.

— Я тоже.

— Не верю.

— Зря.

Он подошел ближе.

Очень медленно.

Оставляя мне каждую секунду, чтобы отступить.

Я не отступила.

Конечно.

Потому что, как ни страшно, сейчас я уже не хотела красивой дороги назад.

Поздно.

Слишком поздно.

— Я не прошу тебя ответить сейчас, — сказал он.

— Врете.

— Нет.

— Арден…

— Я говорю другое.

Он поднял руку и очень осторожно коснулся моей щеки.

— Если ты скажешь “нет”, я не назову тебя своим именем против твоей воли. Даже если дом завтра рухнет мне на голову.

Вот после этого я уже не смогла держать лицо так же.

Потому что да.

Именно это мне и нужно было услышать.

Не предложение.

Не давление.

Границу.

Ту самую, без которой любое имя стало бы еще одной красивой клеткой.

— Но если скажу “да”, — прошептала я, — назад не будет совсем.

— Я знаю.

— И тогда это уже будет не только между нами.

— Я знаю.

— И вы готовы?

Он смотрел так, будто этот вопрос давно уже жил в нем дольше, чем я даже подозревала.

— Да.

Слишком тихо.

Слишком просто.

Слишком по-настоящему.

Я закрыла глаза.

И впервые за все это время позволила себе честно признать не в остроте, не в полушутке, не в спасительной иронии:

я хочу этого.

Не потому, что дом гонит к стене.

Не потому, что страшно.

Не потому, что это удобно.

Я хочу, чтобы имя, которого они боятся, однажды прозвучало именно от него.

Потому что уже давно живу так, будто оно и без слов между нами есть.

Проклятье.

Вот и все.

Я открыла глаза.

Он ждал.

Не двигался.

Даже сейчас.

И именно этим добивал окончательно.

— Не сегодня, — сказала я почти шепотом.

Его взгляд не дрогнул.

— Хорошо.

— Но…

Он ждал.

Конечно.

Всегда.

— Но если они еще раз попробуют взять меня раньше, чем мы сами решим, — продолжила я, — я не дам им этого права.

Он чуть склонил голову.

— Это “да”?

Я нервно усмехнулась.

— Это “почти”.

— Плохой ответ.

— Для ужасного человека — вполне.

И только после этого я увидела, как у него впервые за весь этот разговор ушло из лица то самое напряжение, которое держало его почти неподвижным.

Не целиком.

Но достаточно.

Как у человека, который не победил, но хотя бы перестал стоять над пропастью один.

— Хорошо, — сказал он.

— Господи.

— Что?

— Когда вы говорите так в такие моменты, хочется чем-нибудь в вас кинуть.

— Но не кидаешь.

— Пока.

На этот раз он все-таки усмехнулся.

Тихо.

Коротко.

Живо.

И я поняла: да.

Это утро действительно все изменило.

Не потому, что мы уже все решили.

А потому, что отныне оба знали, куда именно идет дорога.

Глава 35. Имя, которого боится дом

Утро после этого разговора не принесло облегчения.

Оно принесло ясность.

Не ту красивую ясность, когда все вдруг становится правильно.

Другую.

Жесткую.

Почти металлическую.

Когда ты понимаешь: время, которое еще вчера можно было тратить на страх, сомнения и надежду, сегодня уже кто-то считает против тебя.

Я проснулась позднее, чем собиралась.

Не потому что хорошо спала.

Просто под утро провалилась в ту тяжелую, глухую дрему, которая приходит после слишком длинной ночи и не дает ни отдыха, ни права гордиться выносливостью.

Комната была уже светлой.

За окном шел снег — ровный, тихий, почти красивый, если не знать, сколько всего в этом замке прячется за белой тишиной.

На столике у окна стоял завтрак.

Рядом — короткая записка.

Ешь. Потом ко мне. Не одна.

Я уставилась на эти три коротких приказа, написанных рукой, которую уже знала слишком хорошо.

— Невыносимый человек, — пробормотала я.

Но завтрак все равно съела.

Потому что он, к сожалению, был прав.

И потому что в животе у меня с ночи жило то самое нехорошее ощущение, когда организм уже понял: сегодня будет день, после которого старые слова не подойдут.

На верхней кухне было тихо.

Подозрительно тихо.

Люди двигались быстро, точно, но говорили мало. Даже котлы звенели как-то осторожнее обычного, будто и металл уже знал: в этом доме нарастает не просто напряжение, а решение.

Марта стояла у дальнего стола и разделывала рыбу с таким лицом, будто перед ней лежало не мясо, а чья-то неудачная судьба.

Яна молча перебирала зелень.

Рик таскал корзины так аккуратно, словно боялся громким звуком случайно вызвать еще один древний родовой кошмар.

Хоран, как всегда, выглядел так, будто переживет всех нас и потом все равно первым делом спросит, кто будет мыть доски.

— Ну? — сказала я.

Марта