Правнук Петра - Алексей Лапышев

Никто не ответил. Не нужно было. Все знали.

Я поднял руку — коротко, резко — и этот жест был понят без слов.

Артиллерия Демидова и Строганова, по четыре единорога в каждой батарее, выдвигалась на фланги под прикрытием сотен Крайцера и Шнайдера. Орудия вставали на позиции — не торопясь, не суетясь, с той основательностью, с какой Демидов делал всё: твёрдо, точно, без лишних движений. Единороги — эти гордые русские пушки, способные стрелять и ядрами, и разрывными снарядами — стояли как звери перед прыжком.

В резерве оставались Долгоруков и Ким. Михаил — собранный, холодный, готовый в любую секунду перестроить план, если всё пойдёт не так. Сергей — молчаливый, надёжный, как скала. Они не были недовольны — резерв не позор, резерв — это та сила, которая решает исход, когда основная линия истощена. Они это знали.

Драгуны Шереметева, Юсупова, Кумани и Иванова шли вперёд — четыре сотни, тяжёлые, как молот. Они разгонялись, и земля под копытами их лошадей дрожала. Борис Шереметев — рыжий, в первых рядах, с саблей наголо — орал что-то, и в этом крике не было страха, только восторг, чистый, дикий, мальчишеский. Иван Иванов — угрюмый, молчаливый — держал строй, как стену, и его сотня шла ровно, ни на шаг не отклоняясь.

— Борис опять впереди, — пробормотал я. — Найду — поговорю. Если доживу до его следующей выходки.

Драгуны разгонялись. Двести пятьдесят метров. Двести. Сто пятьдесят. И вот тут — момент, ради которого всё и затевалось.

Драгуны резко встали. Четыре группы, сомкнутый строй, проходы между ними — пятьдесят метров. Лошади остановились, вставали на дыбы, фыркали, но строй держался, потому что выучка.

Залп.

Двести, триста, четыреста стволов ударили одновременно. Залп и пули с коней — врезались в плотную массу польской кавалерии. И в этот же момент — с флангов — ударила артиллерия.

Восемь единорогов рявкнули так, что туман разорвался, будто от него отмахнулись гигантской рукой. Ядра и разрывные снаряды пошли по флангам польского строя — и там, где они ложились, люди и лошади разлетались, как осколки чёрной керамики. Земля вскидывалась, дым заволакивал всё, и в этом дыму — крики, стоны, лошадиный визг, ржание, топот бегущих — всё смешалось в адский хор.

А ещё были снайперы.

Полная сотня — двадцать отделений, по десять справа и слева — выдвинулись на фланги ещё раньше, тихо, незаметно, как тени. В каждом отделении пять человек: командир-снайпер, резервный снайпер и три помощника. Схема отработана до автоматизма: стреляют снайпер и резервный, помощники заряжают. Офицерские отделения — командира роты, зам. ком. роты, три ком. взводов — пять офицерских и пятнадцать сержантских. Всего двадцать отделений, сто человек, и каждый — меткий стрелок с штуцером.

Они работали по офицерам. Тихо, методично, безжалостно. Штуцера били — точные, тяжёлые, пробивающие — и польские командиры падали один за другим. Не строем, не группами — по одному, но это было хуже, чем строй, потому что без командиров атака превращалась в толпу.

Я видел, как один из снайперов — парень из сотни Крайцера, светловолосый, с лицом, на котором не дрогнул ни один мускул — перезаряжал штуцер с такой спокойной скоростью, будто делал это за завтраком. Выстрелил. Перевёл взгляд. Выстрелил снова. Два офицера — один с белым шарфом, другой с позолоченным эфесом — упали в течение пяти секунд.

— Красавчик, — сказал кто-то рядом.

— Не отвлекаться, — ответил я. — Вперёд.

И вот тут — в проходы, оставленные драгунами, — влетела лёгкая кавалерия.

Пять сотен кавалеристов — казаки Ефремова, горцы Багратиона и Бакиханова, кабардинцы Черкасского и мои новгородцы в центре — врывались в бреши, как вода в прорвавшуюся плотину. Они шли не единым потоком, а пятью ручьями, которые сходились к центру польской линии, и каждый ручей был острым, как нож.

Георгий Багратион — впереди своих горцев, с саблей, с криком, который был не бо́евым, а боевым, если понимать разницу — врубался в польский строй, и его клинок работал так быстро, что казался серебряным веером. Ефрем Ефремов — рядом, с казачьей сноровкой, с длинным клинком, которым он работал экономно, но смертельно — не махал, а резал, будто жал, страшная жатва шла. Николай Черкасский — молниеносный, рискованный, врывающийся в самую гущу, и его кабардинцы за ним — быстрые, гибкие, смертоносные.

Драгуны разворачивались во вторую линию и контролировали периметр. Борис Шереметев — весь в крови, не своей, к счастью — орал:

— Не даём им уйти! Не даём!

И они не давали.

Бой был коротким. Может быть, пятнадцать минут — хотя в бою время идёт иначе, и пятнадцать минут могут тянуться как час. Но это были пятнадцать минут чистого, концентрированного, безупречного насилия — и поляки не выдержали.

Залп артиллерии выбил часть. Снайперы уничтожили многих офицеров. Залп драгун с двухсот пятидесяти метров пробил бреши в центральной части. А потом туда влетела кавалерия императора — пять сотен кавалеристов, а следом ещё четыре сотни драгун второй линии. У поляков не было шансов — их атаковали элитные бойцы, обученные, закалённые, собранные в единый механизм.

Но бой не закончился для меня залпом и манёвром.

Когда основная масса поляков дрогнула и начала откатываться, из дыма выскочил отряд — человек тридцать, может, сорок — это были те, кто не побежал, кто остался в строю из упрямства, ярости или отчаяния. И они шли прямо на меня.

— Ну наконец-то, — пробормотал я и вытащил саблю. — А то я уже думал, сегодня без личного участия.

Первый поляк налетел на меня справа — молодой, горячий, с усами, с саблей, замах которой я прочитал ещё до того, как он начал. Парирование, ответный укол — не смертельный, в плечо, — и он откатывается в сторону, роняя оружие. Не убивать, если можно не убивать. Они не враги, они — заблудшие. Они польские гусары, а не нелюди. Просто по разные стороны сейчас.

Второй — тяжелее, на крупном коне, с палашом — бьёт сверху, с силой, рассчитывая на массу. Я отвожу удар, разворачиваю лошадь, и в этот момент