Правнук Петра - Алексей Лапышев

— Хватит, — сказал я. И это было не грубо, а решительно. — Я всё понял. — Я помолчал, оглядел каждого. — Скажите мне одно: кто из вас готов работать? Не для поляков, не для шляхты — для города. Для людей.

Тишина. Переглядки. Нерешительность. Будрый, старший, первым поднял голову и сказал:

— Я. Всегда был готов. Просто некому было работать.

— Хорошо, — сказал я. — Тогда работайте. С завтрашнего дня — вы временный совет города. Все вопросы — через нас. Все жалобы — к нам. Все поборы — в прошлом. Кто придёт требовать — пришлите к нам, мы разберёмся.

Косинский открыл рот, закрыл, снова открыл:

— А… а что с поляками? Если они вернутся?

Я улыбнулся. Не усмехнулся, не ухмыльнулся — улыбнулся, тепло, спокойно, так, как улыбаются, когда знают что-то, чего не знают другие.

— Не вернутся.

— Но если… — начал Косинский.

— Не вернутся, — повторил я, и в этот раз голос был мягким, но твёрдым, как сталь в бархате. — Поляки ушли. Дорогу им мы перекрыли. Сил у них здесь больше нет. А если решатся ещё раз — встретят не гарнизон из десяти пьяных солдат, а императорскую бригаду. И это, поверьте мне, несколько иное дело.

Врубель, кузнец, впервые улыбнулся — коротко, сдавленно, будто разучился:

— Это я себе представляю. Мы слышали — гусары. Две тысячи. И вы их…

— Разбили, — сказал я просто. — За пятнадцать минут.

Тишина, в которой жил восхищённый ужас.

— Все две тысячи? — спросил Косинский, и его голос стал тоньше.

— Не все. Кто-то убежал. Но те, кто не убежал, — больше не придут. — Я помолчал и добавил: — И вот что ещё. Скоро вы познакомитесь с новым князем.

— Князем? — переспросил Будрый, и в его голосе было удивление и настороженность — та особенная настороженность, которая бывает у людей, которые слишком часто слышали обещания и слишком редко видели их выполнение.

— Да. Князем. Брест станет центром нового княжества. По коронному договору. Это значит, что у вас будет правитель, утверждённый Короной, но работающий вместе с вами, а не вместо вас. Земля, налоги, армия и суд принадлежат Короне. Местные дела — вам. Школы, дороги, торговля, мануфактуры — вам. И цена за это — верность и служба.

Я видел, как они переглядываются, как в их глазах мелькают сомнения, надежды, страхи. Они не понимали до конца, что такое коронный договор, — но чувствовали, что это не то, что было раньше. Не произвол, не оккупация, не господство — а что-то другое, новое, непонятное, но… обнадёживающее.

— А князь — кто? — спросил Будрый.

— Пока не скажу, — ответил я и снова улыбнулся. — Но скажу одно: он будет справедливым. И город больше не будет бояться.

Будрый посмотрел на меня — долго, внимательно, будто пытался прочитать что-то за словами, за улыбкой, за лицом молодого императора, который стоял перед ними и говорил вещи, в которые хотелось верить, но которые слишком часто оказывались ложью.

— Вы молоды, — сказал он наконец. — Но в вас есть что-то… такое… — он не нашёл слова и махнул рукой. — Надеюсь, вы не разочаруете нас.

— Я тоже на это надеюсь, — сказал я. И это не было дежурной фразой. Это было обещание — себе, ему, городу, людям на площади, мальчишке, который спросил «не бросите?», Анне, которая стояла рядом и молчала, но чья рука чуть сжала мою — коротко, тепло, незаметно для других.

Старшины переглядывались, и в их взглядах мелькало что-то похожее на облегчение. Они не верили сразу — слишком долго их обманывали, слишком много обещаний было дано и нарушено. Но в моём голосе было что-то такое, что заставляло верить. Может быть, дело было в том, что я не обещал невозможного. Не обещал, что всё станет хорошо мгновенно, что поляки исчезнут, что наступит рай на земле. Я обещал конкретное: князя, порядок, защиту. И я собирался это выполнить.

Когда они ушли, Анна повернулась ко мне и тихо сказала:

— Они хорошие люди. Просто устали.

— Знаю, — ответил я. — Поэтому мы должны дать им возможность отдохнуть. И начать жить.

Я вышел из дома. Вечернее солнце уже касалось горизонта, и площадь была пуста — люди разошлись, унося с собой новости, слухи, надежды. Новгородцы стояли на постах, и их силуэты на фоне заката были похожи на статуи — неподвижные, надёжные, вечные.

— Завтра, — сказал я Суворову, который подошёл бесшумно, как всегда. — Завтра — магнаты, знать, князья. И послезавтра — Минск.

Суворов кивнул. Его лицо было спокойным, но в глазах горел огонь — тот огонь, который горел в нём всегда, не злая жажда славы, а простая, чистая любовь к делу. Он любил воевать. Не убивать — воевать. И в этом была разница, которую понимали не все, но которую я понимал, потому что сам был таким.

— Минск, — повторил он. — Дальше.

— Дальше, — согласился я и посмотрел на запад, где за горизонтом лежал следующий город, следующая задача, следующий шаг.

И я подумал: каждый шаг — это не просто город. Это люди, которые ждут. Которые боятся. Которые надеются. И каждый раз нужно доказывать — не словами, а делом — что Россия пришла не забирать, а возвращать.

Анна подошла и встала рядом. Мы смотрели на закат, и её рука была в моей, и воздух пах дымом, хвоей и чем-то новым — чем-то, что было не полем боя, а миром. Настоящим миром, в котором люди могут жить без страха.

— Пойдём, — сказала она. — Нужно поесть. И ты не ел с утра.

— Я? — Я задумался. — Точно не ел?

— Точно. Я следила.

— Ты следишь за всем.

— За всем — нет. За тобой — да. Это моя работа.

Я рассмеялся, и этот смех был лучшим, что я чувствовал за весь день. Потому что, пока мы можем смеяться — всё в порядке. Пока рядом есть человек, который напоминает поесть, — мир не рухнет.

Глава 24. Брест и Магнаты

Свет пробивался