Правнук Петра - Алексей Лапышев

кто-то из новгородцев — Родька, конечно, кто же ещё — врезается в поляка сбоку, выбивая его из седла. Родька не смотрит на меня, не кивает, просто работает — его сабля уже ищет следующего.

Третий — вот этот был серьёзным.

Польский ротмистр, высокий, с горбатым носом и глазами, полными ярости, вылетел из дыма, как чёрт из табакерки. Его конь был тяжёлым, его сабля — длинной, его замах — профессиональным. Это был не мальчишка, а воин, и он бил так, будто от этого удара зависела его жизнь.

Что, собственно, так и было.

Я парировал. Удар был сильным, и рука онемела до локтя, но я удержал клинок. Ротмистр развернул лошадь — быстро, умело — и ударил снова, снизу, пытаясь достать меня в живот. Я отвёл удар, контратаковал, но он тоже парировал, и его сабля скользнула по моей, высекая искры.

— Хорош, — сказал я ему. — Но мало.

Он не понял, и хорошо. Я не хотел, чтобы он понимал. Я хотел, чтобы он перестал сопротивляться.

Мы сошлись ещё раз — и в этот момент я увидел щель в его защите. Левый бок, между кафтаном и поясом, — узкая, как трещина, но достаточная для кончика сабли. Я ударил — не глубоко, как раз чтобы он почувствовал, что его жизнь висит на моём настроении.

Ротмистр охнул, пошатнулся, но не упал. Он зарычал что-то на польском — я не разобрал, но звучало как ругательство — и снова поднял саблю. Упрямый. Злой. Храбрый. Жаль, что не на той стороне.

И в этот момент рядом мелькнула тень — Анна, быстрая, как молния, будто материализовавшаяся из воздуха, — и ударила рукоятью пистолета по руке поляка. Точный, сильный удар, выверенный до миллиметра. Сабля выпала из пальцев ротмистра, и он рухнул на колени — не от боли, а от осознания, что это конец.

— Ты что тут делаешь?! — рявкнул я, и в моём голосе было больше страха, чем злости. — Ты должна быть в тылу!

— В тылу скучно, — ответила Анна, и её зелёные глаза горели так, что я понял: спорить бесполезно. — А тут интересно.

Ротмистр смотрел на нас с ненавистью и удивлением — будто не мог поверить, что его остановили не армия, не полк, а двое: молодой командир с саблей и рыжая девчонка с пистолетом.

Я наклонился к нему и тихо сказал:

— Скажи своим: отступайте. Или вас не останется.

Он сплюнул на землю — не в мою сторону, просто от злости — и промолчал. Но я видел: он всё понял.

Бой закончился. Поле было завалено телами — не так много, как могло бы быть, потому что мы били быстро и точно, и многие поляки успели убежать. Но достаточно, чтобы понять: поляки больше не придут.

Я спешился, сел на землю — просто сел, прямо на траву, и мне вдруг стало смешно. Нет, не смешно — скорее, горько-весело, как бывает, когда опасность миновала и тело вдруг осознаёт, как близко всё было.

— В следующий раз, — сказал я Анне, которая подошла и села рядом, — когда я говорю «оставайся в тылу» — это не предложение.

— Я знаю, — ответила она и прислонилась ко мне. — Но я же рыжая. Мы рыжие не слушаемся.

Я рассмеялся — тихо, устало, счастливо. И обнял её, и держал, и чувствовал, как бьётся её сердце — быстро, быстро, быстро — и моё, наверное, так же.

Поляки были разбиты. Залпы артиллерии, меткие выстрелы снайперов, слаженные действия кавалерии — всё сработало как единый механизм. Элитные бойцы императорской бригады не оставили противнику шанса. Но я знал: это не конец. Это только начало. Брест был впереди.

Глава 23 Брест

Утро восемнадцатого июля началось с тишины — той особенной тишины, которая бывает после боя, когда всё уже решено, но ещё не до конца осознано. Пыль осела. Дым рассеялся. Туман поднялся, открыл поля, перелески, дороги — и вдали, на горизонте, стеной стоял Брест.

Он был не похож на то, что я ожидал. Не крепость, не цитадель, а город — живой, плотный, с высокими стенами, с башнями, с узкими улицами, которые уходили вглубь, как корни дерева. Утреннее солнце золотило крыши, и в этом свете город казался не военным объектом, а человеком, который проснулся и ещё не решил, чего ждать от нового дня.

Мы двигались к городу не всей силой — только часть. Императорская бригада и несколько полков из ударной дивизии. Остальные оставались на позициях, контролируя подступы, — Суворов не занимался самоуверенностью, и за это я ценил его ещё больше.

Город встретил нас не цветами, а насторожённым молчанием. И это было правильно. Слишком долго сюда приходили с оружием, чтобы люди поверили сразу.

Дома стояли плотно, прижавшись друг к другу, как люди, привыкшие держаться вместе в беде. Улицы были узкими, мощёными неровными камнями, и лошади ступали осторожно, будто боялись нарушить эту хрупкую тишину. Стены домов — кто-то каменные, кто-то деревянные, с резными наличниками, с ставнями, закрытыми или полуоткрытыми — хранили следы времени: трещины, подтёки, закопчённые пятна. Но всё это были следы жизни, а не разрушения. Город уцелел. Слава Богу, город уцелел.

— Чисто, — тихо сказал Суворов, оглядывая улицы. — Стены целы. Людей не выгнали. Значит, поляки не успели.

— Или не захотели, — добавил Юсупов. — Зачем разрушать то, что собираешься удержать?

— Теперь уже не удержат, — сказал я. — Теперь — наше.

Новгородцы шли по периметру, как волки, охраняющие стаю, — они не смотрели по сторонам, они сканировали пространство. Я видел, как Родька Ушкуй, впереди, чуть повернул голову — на мгновение, едва заметно — и снова вперёд. Он заметил что-то в переулке, оценил, решил, что не опасно, и пошёл дальше. Мирон Крюков — крупный, спокойный, с багром, который он таскал с собой из прежней жизни, — шёл рядом, и его фигура была настолько надёжной, что, казалось, стены вовсе не нужны. Тихон Леший — худой, быстрый, с лицом, на котором жила вечная усмешка — скользил по переулкам, появляясь и исчезая, как тень. Степан Ратманов — немного