Правнук Петра - Алексей Лапышев

Женщины плакали. Мужчины кивали — коротко, сдержанно, как кивают люди, которые не любят показывать чувства, но не могут их скрыть. Дети смотрели широко раскрытыми глазами, будто видели чудо, и кто-то из них — мальчишка лет десяти, с лицом, на котором написано было «я никого не боюсь» — подошёл ко мне и спросил:

— А вы правда император?

— Правда, — ответил я.

— А вы нас не бросите?

И этот вопрос — простой, детский, беззащитный — ударил меня сильнее, чем любая сабля.

— Не брошу, — сказал я, и голос мой не дрогнул, но внутри что-то сжалось, потому что я знал: это обещание, и обещания нужно держать.

Мальчишка кивнул, будто проверил что-то, и убежал в толпу. Анна, стоявшая рядом, посмотрела ему вслед и тихо сказала:

— Они ждали этого так долго.

Я посмотрел на неё. Её глаза были влажными, но она не плакала — она держалась. Она всегда держалась, даже когда внутри всё рвалось. Моя рыжая, моя смелая, моя Анна.

— Я знаю, — ответил я. — Именно поэтому мы здесь.

Она взяла меня за руку — просто, без слов, как делала это тысячи раз, — и мы стояли так, перед тысячами людей, и чувствовали их тепло, их надежду, их веру, которая была тяжелее любого золота и дороже любой короны.

Анна улыбнулась и тихо добавила:

— И они должны видеть, что мы не играем в благородство. Если поляки вернутся — мы ударим сильнее. Они должны это знать.

Я кивнул. И повернулся к людям.

— Брест — русский город. Брест — наш город. И кто бы ни пришёл сюда с оружием, чтобы сказать обратное, — встретит нас.

Тишина. А потом — шум. Не крик, не вопль — шум, как океан, который обрушивается на берег, и в этом звуке — всё: радость, боль, страх, надежда, решимость, и что-то ещё, чему нет названия, но что живёт в каждом человеке, который когда-либо терял дом и снова нашёл его.

_________________________________________________________________________________________________

В небольшом доме на краю площади, который раньше служил канцелярией, пахло старой бумагой, воском и пылью. Стены были голыми, если не считать полки, заваленные документами, — некоторые жёлтые, почти рассыпающиеся, другие относительно свежие, с печатями, которые мне не говорили ничего. Окно было узким, и через него проникал косой луч вечернего света, который ложился на стол, на лица, на руки, собранные в замок, и в этом луче плясали пылинки — мелкие, беззаботные, будто им не было дела до того, что решалось в этой комнате.

Здесь собрались городские старшины — люди, знавшие город лучше всех, но боявшиеся говорить громко, чтобы не навлечь беду. Их было семеро, и каждый из них был по-своему примечателен.

Первый — Мартин Будрый, седой, с лицом, будто вырезанным из старого дуба, с глазами, которые видели слишком много и потому стали водянисто-прозрачными. Он был старшим в совете, и другие поглядывали на него, ожидая, что он заговорит первым. Но он молчал, и в его молчании была не робость, а привычка — привычка взвешивать каждое слово, потому что в его жизни неверное слово стоило слишком дорого.

Второй — Ян Косинский, полный, краснощёкий, с руками, которые не знали покоя — он то теребил пуговицу, то стучал пальцами по столу, то вытирал лоб платком. Он был торговцем, и его лицо хранило следы той особой нервозности, которая бывает у людей, привыкших считать убытки.

Третий — Теодор Врубель, худой, высокий, с бородой, в которой седое мешалось с тёмным, и с глазами, которые прятались за надвинутыми бровями. Он был ремесленником — кузнецом, если судить по рукам, — и в его молчании было больше силы, чем в речах других.

Остальные — Гавриил Дубровский, русский, с лицом, на котором жила постоянная боль; Степан Лагода, тоже русский, но с польской фамилией, что говорило о многом; и двое других, чьи имена я не расслышал, но чьи лица запомнил: одно — молодое, испуганное, другое — старое, равнодушное.

Они жаловались. Осторожно, витиевато, с оглядкой, но жаловались.

— Поляки брали поборы, — говорил Косинский, теребя пуговицу. — Каждый квартал. Каждый. Мы платили, потому что не платить было нельзя. Они говорили — на содержание гарнизона. Но какой гарнизон? Десять солдат и офицер, который пьёт с утра.

— Не только поборы, — добавил Дубровский, и его голос дрогнул. — Людей забирали. Ремесленников, молодых, сильных. На работы. Куда — не говорили. Возвращались не все.

— А те, кто возвращался, — тихо сказал Врубель, — те молчали. И это было хуже всего.

Я слушал, не перебивая. Анна стояла рядом, чуть позади, и я чувствовал её присутствие, как чувствуют тепло огня — не видя, но зная, что оно есть. Она молчала, но я знал, что запоминает каждое слово, каждое лицо, каждый жест — для чего-то, что я ещё не знал, но что обязательно пригодится.

— А женщины? — вдруг спросила Анна, и все повернулись к ней. Её голос был тихим, но в нём жила такая сила, что замолчать пришлось даже Косинскому, который, казалось, не умел молчать. — Что было с женщинами?

Косинский побледнел. Врубель опустил глаза. Будрый, старший, посмотрел на Анну — прямо, без страха — и сказал:

— Бывало. Редко, но бывало. Офицеры. Когда были пьяны. Когда хотели показать, что они — власть.

Анна кивнула. Её лицо не изменилось, но я видел: внутри она кипела. Моя рыжая, моя воительница, которая сама пережила подобное на Кубе — сын губернатора, который пытался взять её силой, — и которая знала, что такое чужая власть над беззащитным человеком. Она не забыла. Она никогда не забывала.

Я положил руку ей на плечо — мягко, чуть сжав — и продолжил:

— Дальше. Что ещё?

Лагода, молчавший до этого, заговорил — тихо, с акцентом, который выдавал в нём белоруса, а не поляка:

— Церкви закрывали. Русские церкви. Священников гнали. Говорили — униатские должны быть. А кто не хотел — тот… — он не договорил, но всем