Удачное вложение - Евгения Высоковская

Не останусь рядом с вами,

Погружаясь в мир забвенья

И звуча с ним в унисон…»

Прочитав целиком длинный мрачный текст, я пролистнула несколько страниц и зацепилась глазами за нежные строчки:

«Темною ночью открою окно

и в комнату звезды впущу…»

Мне сразу захотелось услышать песню на эти стихи, исполняемую чудесным голосом Данко. Жаль, что он не мог себе подыграть, но мне казалось, что и без музыкального сопровождения эти строки должны были звучать очень красиво.

Я какое-то время сидела, бездумно глядя в дальние, темные уголки дворика. На город опустилась ночная прохлада, и мне стало зябко. В траве истерично трещали сверчки, из чьего-то распахнутого окна доносилось монотонное бормотание новостного канала. Пора было идти домой. Хотя бы потому, что я последний раз ела еще до поездки к Саньку, только вряд ли мне сейчас кусок бы полез в горло. Я снова опустила глаза на страницы со стихами.

«…Разбитая луна

Осколками стучится в мою дверь…» — прочитала я и нехотя закрыла тетрадь. Сложив все вещи обратно в сумку, тяжело поднялась со скамьи и двинулась к подъезду. Мне было очень страшно. Из-за того, что Данко сегодня может не появиться. Из-за того, что он, наоборот, появится, чтобы попрощаться, потому что моя миссия окончена. Из-за того, что моя находка не облегчит его существование и ничего не изменит.

Квартира встретила меня пустотой. Кое-как промаявшись до полуночи, я улеглась с книжкой, потом просто сверлила глазами темноту. Данко не пришел.

Следующий день я посвятила поискам его друзей-музыкантов через интернет. Мне удалось разыскать ударника и басиста, о клавишнике информации не было. К гитаристу я, по понятным причинам, обращаться не собиралась. Мне не хотелось ничего о нем ничего знать: я боялась, что убийца живет себе припеваючи, не получив ни возмездия от правосудия, ни справедливой кары от высших сил, в то время, как Данко застрял в своей загробной тюремной камере более чем на тридцать лет.

Устав от долгих и муторных, хоть и не бесплодных, поисков, я заполнила остаток дня любопытными, но бессмысленными занятиями, которые обычно принято называть «убийцами времени» и отправилась спать пораньше: следующий день был рабочий.

Посреди ночи меня разбудил нервный импульс, словно кто-то толкнул меня под локоть. Я тут же вскочила и, сонно озираясь, села на постели. В глубине комнаты темнел знакомый высокий силуэт. Данко!

Я зажгла ночник. В неярком свете лампы было видно, что призрак улыбался: он узнал свою сумку и понял, что у меня получилось.

— Он ее сохранил, — странным, сдавленным голосом произнес Данко, словно поступок Санька поразил его до глубины души.

— Не хотел, чтобы твои песни достались не тем людям, — сообщила я.

Он вздрогнул, прерывисто вздохнул и устремил на меня страдальческий взор.

— Он знал про них?!

— Догадывался.

— Эх, Санёк… — В тихом голосе звенела печаль и сожаление, а еще мне послышалось восхищение верностью друга. Данко просительно взглянул на меня. — Посмотрим вместе?

Я аккуратно вытащила содержимое сумки и разложила на диване. Данко провел над кассетой пальцами, словно хотел погладить.

— Не слушала?

— Да мне же не на чем, — с грустной усмешкой пояснила я. — Но я обязательно найду, даже если придется купить старый кассетный магнитофон.

Он издал сдавленный стон.

— Найди, пожалуйста, — взмолился он. — Прости, что я тебя об этом прошу, но мне так бы хотелось хоть раз услышать эти песни! О как мне не хватает моей гитары, но она молчит, я не могу извлечь звуки из этих струн. Кто-то из жильцов пытался играть, тут даже струны уже новые, потому что мои старые порвались. Но невозможно передать то ощущение, когда мелодия льется из-под твоих пальцев. Ты словно звучишь вместе с инструментом…

Когда Данко говорил о музыке, менялись его речь, и слог, и тембр. Он будто сам менялся, музыка возвышала его, в голосе появлялась поэтика, мелодия, куда-то пропадали и слова паразиты, и сленг, хотя, возможно, все это было лишь частью сценического образа эдакого простачка, рубахи-парня, а сейчас передо мной открывался настоящий Данко.

— Мы обязательно послушаем, — сказала я. — Я просто думала, что вдруг моя находка и станет тем самым завершением твоего дела, и ты сразу уйдешь… Но видимо, нужно искать дальше.

— Я бы не хотел исчезнуть, не послушав, — сказал он с горечью. — Кто знает, что там меня ждет и куда я вообще попаду. Может, мы все просто проваливаемся в ватное, сонное, умиротворяющее небытие. И я совсем не против, мне даже хочется этого, я безумно устал. Но…

С тяжким вздохом он подошел к своей гитаре и в который раз уже сгорбился над ней, безвольно опустив плечи. Будто только что он горел, а сейчас погас. У меня защемило сердце оттого, что я не могла ему помочь. Я смотрела на его точеный профиль, видела, как искривились болезненно губы в странной усмешке, когда он, наверное, в миллионный раз попытался дотронуться до струн, и, чтобы хоть как-то утешить, ласково погладила его по плечу.

Струны нестройно зазвенели. Данко дернулся и отшатнулся.

— Что это было?! Как? — почти крикнул он, смотря на меня горящим, полубезумным взглядом.

Наверное, он уже догадывался, что произошло, но не смел поверить. Я сама была поражена. Я обняла его: он весь дрожал.

— Попробуй еще, — мягко и спокойно сказала я, хотя в душе закипала буря. Меня охватил первобытный ужас, что вдруг мы оба ошиблись, вдруг гитара случайно сдвинулась от вибрации воздуха и звякнула сама.

Данко, одной рукой вцепившись в мою ладонь, пальцами второй очень осторожно провел по струнам. Расстроенная гитара издала фальшивую, но такую сладкую для слуха трель.

— Не отпускай меня, пожалуйста, только не отпускай, — прошептал Данко, и я, покрепче обхватив его двумя руками, прижалась сзади всем телом, а он взял в руки свой инструмент — впервые за тридцать лет! — и тот мелодично зазвенел в руках хозяина.

* * *

Забыв о том, что мне утром рано вставать, я сидела рядом с Данко, обнимая его и даруя долгожданную связь с музыкой. Он настроил гитару и теперь, утонув с головой в любимых звуках, играл свои мелодии одну за другой. Он пел свои песни — то грустные и нежные, то бодрые и злые, то загадочные и даже зловещие. Такие разные, настолько не похожие между собой и вместе с тем объединенные почти незаметными, трудноуловимыми нюансами, что выделяют талантливого музыканта из остальной массы, делая его творчество узнаваемым и отличным от остальных.

Он играл и пел, и я воображала, что для меня. Касаясь его,