Удачное вложение - Евгения Высоковская

Вроде я просто должна помочь, перевести на ту сторону, а я вместо этого словно проживала его горе. По-моему, так не должно было быть. Не для этого дается дар, хотя что мне известно о дарах?.. Я каждый раз как слепой котенок тыкаюсь.

— Так а тебе-то зачем записи? — спросил вдруг Санёк. — Что ты с ними будешь делать?

Я решила, что здесь можно ответить почти честно.

— Для начала я просто хочу почитать стихи своего отца, послушать его песни. Голос услышать. — Санёк вздохнул. — Мама сказала, что он хорошо пел. А потом… хоть это, может, и глупо, я хочу куда-нибудь отнести или отправить, вдруг, кто-то оценит? Вдруг о нем спустя столько лет узнают.

— Ясно. — Он помолчал, словно раздумывая. — Как тебя хоть зовут-то?

— Уля. Ульяна.

— Ульяна Данииловна, стало быть, — хмыкнул Санёк. — Вот что я тебе скажу. Услышать голос отца, почитать стихи, узнать мысли — здесь никаких возражений, одобряю. Но вот не настраивай себя на что-то большее. Никому сейчас это уже нужно не будет, поверь. Не хочу, чтобы ты обломалась потом, поэтому мой тебе искренний совет. Вряд ли тебе удастся это пристроить куда-то, не те времена, не те слушатели. Да и певец безымянный. Вот если бы ты старые записи Цоя нашла или, к примеру, Горшка, вот тут да, с руками бы оторвали…

— А его группа? Вдруг они бы снова собрались?

— Ох, сомневаюсь. Я не очень-то с ними знаком, но…

Санёк отвернулся и уставился в окно, качая головой. Затем заговорил, будто с неохотой, но постепенно распаляясь.

— Я тебе сумку Данькину отдам. Делай с ней, что хочешь, серьезно. Я, конечно, не на все сто процентов уверен, что ты тут мне комедию не ломаешь. Но я не понимаю, зачем, поэтому мне проще поверить, чем мозги напрягать. В конце концов, если у тебя там есть какой-то доступ, куда простым смертным путь заказан, и ты сможешь сделать так, чтобы песни его услышал свет — уже не важно, кто ты и кем ему приходишься. Только пусть его имя прозвучит, а не будет забыто. Только под его именем. Если решит кто-то умыкнуть и за свое выдать — я найду, вот честное слово даю, отрою из земли буквально!

Наверное, у меня был такой ошарашенный и напуганный вид, что его грозный пафос тут же сдулся.

— Ладно, прости. Я просто не хочу, чтобы память о Даньке попирали. Хороший парень был, очень добрый и талантливый. Не заслужил ни смерти такой, ни забвения. Если даже ничего у тебя не выйдет, просто слушай песни и помни отца. Фотографии эти, если хочешь, тоже забирай…

— Что, можно?! — воскликнула я, хватая снимки.

— Да бери уж.

* * *

Волоча на плече тяжелую ношу — сумку с сокровищами моего «отца», я наконец свернула на узкую асфальтовую дорожку, ведущую к дому, но домой не пошла, а отправилась в тенистый скверик и села на деревянную лавку под липой.

Народу во дворе не было, в моей пятиэтажке одно за другим зажигались окна. Поездка заняла у меня много времени. Санёк жил в десяти минутах от станции метро «Планерная». Пока доехала, пока нашла, поговорила… Вернулась я только к вечеру, когда стало темнеть. В неверном свете гаснущей зари и желтых фонарей я принялась осматривать содержимое сумки. Мне не хотелось делать это в квартире, на глазах у Данко. Это были песни, которые он хотел явить миру, и при этом в его вещах было что-то слишком личное, и мне было неуютно и неловко. Но мне очень нужно было узнать, что хранилось столько лет втайне от остальных. За чем так гонялись пресловутая Леська и Колян? Ради чего они пошли на убийство? Надо же, у жены-то рука на самое страшное не поднялась, за нее все сделал ее любовник, а она только снотворное подмешала. Якобы и не нагрешила…

Я снова задумалась, почему мне было так больно за Данко? Ведь я же его спасала, и конечной целью должно было стать освобождение. Записи были уже у меня в руках. Объемная плоская сумка из черной плащевки сейчас лежала на коленях. Увесистая, главным образом, из-за нотных тетрадей. Еще там были блокнот, кассета в исцарапанной пластмассовой коробке и пачка смятых брошюр, которые Санька назвал флаерсами, с рекламой концерта в клубе «R-Club», датированных пятым апреля. На них была плохо отпечатанная эмблема: желтый круг, внутри которого длинноволосый рокер с гитарой вскидывал вверх руку в призывном жесте.

Не исключено, что получив эти материалы, я уже все сделала. Возможно, Данко сейчас ждал меня, чтобы проститься, потому что его отпускали на покой. Вдруг достаточно было просто отыскать пропавшее? Ведь в истории с бабушкой Зоей тоже не была поставлена жирная точка, но счастливая старушка уже откуда-то знала, чувствовала, что дальше все пойдет, как надо. А если и сейчас будет так же?

Но почему же тогда так жжет в груди, почему горит и изнывает сердце, обливаясь расплавленным металлом? Не потому ли, что это — не истинное спасение? Я не спасла человека от смерти, не отвела от края пропасти. Он все равно умер, и это уже не изменить. А как долго он страдал! Мой скромный вклад лишь позволит ему прекратить эти муки, но не вернет непрожитую жизнь, отобранную и разбитую мечту, растоптанное счастье, украденный талант. Я так, слабое утешение, легкое обезболивающее, притупляющее адские муки, но вовсе не панацея. Он все равно уже мертв, и, даже если его музыку услышат люди, сам он не сможет насладиться, услышать их отклики и испытать счастье признания. Вот, наверное, отчего так болела моя душа.

Я с трепетом откинула клапан бокового кармана, державшийся на липучке, и, сунув внутрь руку, вытащила кассету. Покрутив ее в руках, отложила на лавочку — пока мне ее не на чем было слушать, и я даже не была уверена, что разберусь, как это делается. Расстегнув широкую молнию, я по очереди достала ноты, пачку флаерсов и наконец выудила исписанный размашистым почерком блокнот со стихами Данко. Несколько последних страничек были разрисованы горящими сердцами. Наверное, он пытался придумать логотип группы.

Возможно, Данко предпочел бы сам показать мне лучшие из песен, но я не смогла удержаться.

— Два стихотворения — и все, — пообещала я себе, открыв тетрадь наугад примерно на середине, с неприятным ощущением, что лезу украдкой в чей-то очень личный дневник. — Просто, чтобы понять.

«Я разрушу все границы

Между разными мирами.

Я сожгу мосты спасенья

И смешаю с явью сон.

Я забуду ваши