Когда снега накроют Лимпопо - Евгения Райнеш

вовсе не у львов или панд. Уже под закрытие обнаружили у кролика в шее иглу дикобраза. Она довольно глубоко вошла, нужно было срочно вынимать. Вот он и задержался. Дмитрий Палыч, в смысле.

Вроде, всё выглядело логично. Кролики сидели в вольере с дикобразами. Почему бы игла одного из дикобразов не могла ранить кролика? И если рана серьёзная, Митрич вполне мог задержаться. Он был хорошим человеком: не делал особых различий между ценными «экспонатами» и, скажем, теми же кроликами. Животное страдает — это было главным, а вовсе не убытки зоопарка в случае его гибели.

— И что — вытащить иглу потребовало столько времени? — спросил я.

Так, на всякий случай.

— Вы когда-нибудь пытались поймать раненого кролика? — вскинула на меня взгляд Наташа.

В ее глазах я прочитал основательное недоумение.

— Бог миловал, — ответил торопливо.

Логично, да. Но всё равно меня не покидало ощущение какой-то неправильности. Да вовсе не какой-то! Не должен был Митрич лезть ко льву ночью и один! Ни в коем случае! Какого черта⁈ Даже если бы Тор умирал, и дело шло на секунды, Литвинов обязан вызвать Макса.

Даже несмотря на весь свой фанатизм. А у Митрича он точно был. Я, например, не могу себе представить, что кому-то нормальному придет в голову делать УЗИ беременной летучей мыши. А Литвинов обследовал крылатых будущих мам регулярно. И объяснял это тем, что следить за развитием плода этого редкого животного — удивительное чудо. А, кроме того, позволяет лучше подготовиться к родам. Летучей мыши, Карл! Подготовиться к родам!

Я ж говорю — фанатик. Для Митрича всё живое, вообще всё, что шевелится, было удивительным и чудом.

— А как кролик себя чувствует? — зачем-то спросил я.

— Нормально, — пожал плечами Макс. — Наверное…

Глава четвертая

Что сказал Чеб?

— БабАня, — произнес я, застегивая на Чебе сандалики. — Признавайтесь, вы же слышали о том, что произошло в зоопарке?

Наверное, она кивнула, не осознавая, что я ее не вижу, так как вожусь с отстающей липучкой. Нависла недолгая пауза. Затем над моей склоненной головой раздалось короткое:

— Да.

— И у вас наверняка есть какие-то свои соображения на этот счет, — я не спрашивал, а уверенно констатировал.

— Может быть… — ответила бабАня уклончиво.

Мы с ней оба знали, что Чеб все прекрасно понимает, поэтому говорили туманно, стараясь не вдаваться в ужасную конкретику. Надо мной нависла еще одна проблема: как-то нужно было объяснить сыну, почему мы не пойдем сегодня в зоопарк. И завтра, скорее всего. И вообще непонятно, когда опять прогуляемся по чудесным тенистым дорожкам с веселенькими плиточками. Честно говоря, после случившегося мне не хотелось, чтобы Чебик как-то соприкасался с «Лимпопо».

— А что вы думаете о том, кто открыл клетку? — все таким же небрежным тоном поинтересовался я.

Все-таки бабАня являлась гласом народа, и ее мнение заслуживало самого пристального внимания.

— Перевертыш, — невнятно и нехотя произнесла она.

— Перевертыш? — переспросил.

— Ага, — ей явно не хотелось говорить на эту тему. — Не найдут.

— Лимпопо, — вдруг четко раздалось над моей головой неловким детским голосом, похожим на срывающийся басок медвежонка.

От неожиданности я вскочил. И от нее же неловко произнес, глядя в глаза Чеба:

— Я надеялся, твоим первым словом будет «папа». Чебик, повтори, что ты сказал.

Но сын глядел на меня светлыми большими глазами, в которых всегда светилась нечеловеческая сообразительность, и молчал. Так же, как и все четыре с небольшим года своей жизни. Я обернулся к бабАне, ища поддержки свидетеля:

— Он только что сказал? Антон же говорил, верно? Мне не послышалось?

— «Лимпопо», — подтвердила бабАня. — Антоша так сказал. Мы сегодня сказку читали, Чуковского. «Где гуляет гипо-по по широкой Лимпопо». Верно, Антоша?

Чебик упрямо молчал.

— Но это же… — я махнул рукой, успокаиваясь. — Врач говорит, нельзя его заставлять. Придет время, сказала Ирина Анатольевна, вы еще с радостью будете вспоминать его молчание. Такое у мальчиков часто бывает. Они долго безмолвствуют, а потом начинают говорить много и без остановки. Пришло то самое время, как вы думаете?

БабАня покачала головой:

— Не похоже, что он собирается говорить без остановки. Наверное, что-то его сильно впечатлило, так Антоша? Тебе понравилась сказка? Завтра еще почитаем.

Чебик энергично покрутил головой.

— Ты говорил про зоопарк? — догадался я.

Сын обнял себя за плечи, развернулся вполоборота.

— Мы сегодня не можем пойти в Лимпопо. Там… Ремонт!

Объяснение так себе, но давало несколько дней форы.

— Ты же помнишь, как у нас был ремонт?

Чеб посмотрел на меня удивленно, но кивнул. Он помнил.

— Все в краске, и мебель переставлена. Жить невозможно. Так и в зоопарке. Несколько дней будет ремонт.

Малыш недоверчиво покачал головой.

— Скажи еще раз «Лимпопо»? — жалобно попросил я. — Пусть не «папа», но только произнеси. Лим. По. По.

Чеб улыбнулся и потянулся к дверной ручке.

— До завтра, милый, — сказала нам вслед бабАня, точно обращаясь не ко мне.

Она относилась к моей персоне довольно радушно, но обожала Чеба. Я мог привести его в любое время дня и ночи, и няня всегда была рада. Он никогда не брала деньги, как бы я ни настаивал, отказывалась от продуктов, которыми я хотел хоть как-то компенсировать отнятое у нее время, отвергала помощь по хозяйству. Мало того, она день и ночь готовила для Чеба полезные завтраки, обеды и ужины, томила гурьевскую кашу в духовке, создавала щи — апофеоз кулинарного искусства, пекла пироги с вареньем, которые просто таяли во рту.

БабАня обожала Чеба.

Чеб вдруг коротко вскрикнул. Он споткнулся о невысокий бордюр и сейчас сидел прямо на земле, прижимая к груди собранную в кулак ладонь.

— Ну что же ты, — я покачал головой, впрочем, виновато: сам задумался и не уследил. — Вставай, мужик!

Протянул ему руку и понял, что происходит нечто неправильное. Чеб схватился за меня одной кистью, вторую он так и не разжал.

— Поранился?

Чеб отчаянно замотал головой, ладошку так и прятал.

— Та-а-а-к, — протянул я, поднимая сына за локоть здоровой руки. — Показывай!

Замечательные уши Чебика пылали ярко-розово, как всегда, когда он волнуется.

— Чеб, — я присел перед ним, заглянул в глаза. — Ничего нет ужасного в том, что ты поранился! Просто промоем, если царапина не глубокая, я ничем даже мазать не стану, обещаю.

Чеба приводили в ужас следы от зелёнки и йода. Именно так — он терпеть не мог разноцветные пятна на своей коже, а вовсе не сами мазилки.

Но сын продолжал упорствовать. Мне пришлось даже немного надавить, чтобы открыть его ладонь.

— Та-а-ак, — второй раз протянул я. И сейчас уже грозно.

Теперь