Хозяйка по ошибке: замок и восемь сорванцов - Ли Ан

— Матушка честная! Это ж искусство чистой воды! Девочки, кто вас учил такому мастерству?

— Наша мама, — тихо отвечает Роза, пряча глаза. — Она была лучшей вышивальщицей в городе, до того как… до того как заболела.

— В городе за такую работу… — Густав вертит платок, разглядывая на свет, — пять серебряных дадут не задумываясь! Нет, знаете что? Семь! Семь серебряных за штуку! И я закажу еще дюжину, а то и две! При дворе такие платки нарасхват!

— Семь серебряных? За наши платки? — Марта хватается за руку сестры, словно боится упасть.

— Вот те крест святой! Да я еще и дешевлю! Сколько у вас есть — все забираю!

Сделка заключается быстро. Густав бережно, словно это не платки, а хрустальные бокалы, укладывает вышивки в специальный ящик, а взамен отсчитывает монеты — серебро звенит о серебро, и этот звук кажется самой прекрасной музыкой на свете.

— Через месяц вернусь за новой партией, — говорит он, забираясь на козлы. — И если будет такое же качество — цену подниму до десяти серебряных!

Телега уезжает, поднимая облако пыли, которое медленно оседает на камни двора. Марта все еще стоит с горстью серебряных монет в сложенных лодочкой ладонях, будто держит не деньги, а пойманную птицу.

— Это правда наши? Мы сами заработали? Своими руками?

— Вы спасли наше хозяйство, девочки, — обнимаю близняшек, и они прижимаются ко мне с двух сторон. — Теперь нам хватит на два месяца, а то и больше.

Роза начинает тихо плакать — слезы катятся по щекам, капают на воротник платья. Марта гладит сестру по голове, сама едва сдерживаясь.

После обеда устраиваем большую стирку — такую, какой в приюте, похоже, не было годами.

Вода в колодце ледяная, сводит руки уже после первого ведра. Таскаем воду вместе — я и Томас носим полные ведра, младшие помогают чем могут. Греем воду в огромных котлах на плите, потом выносим корыта во двор, где хоть немного теплее.

Щелок разъедает кожу, щиплет все царапины, о которых я и не подозревала. Но дети не жалуются — наоборот, превращают тяжелую работу в игру. Тесса залезает в самое большое корыто и топчет белье ногами, как виноград на винодельне.

— Холодно! Ой, как холодно! — визжит она, но продолжает прыгать, и брызги летят фонтаном, окатывая всех вокруг.

Тео присоединяется к сестре, они держатся за руки и прыгают вместе, распевая какую-то считалочку. Вода выплескивается через край, лужи растекаются по земле, но никто не ругается — все смеются.

Лили устроилась у маленького тазика и старательно стирает носовые платки. Мыло выскальзывает из её маленьких пальчиков, она ловит его, смеется, когда оно выпрыгивает, как живая рыбка. Мыльные пузыри поднимаются в воздух, переливаются всеми цветами радуги в лучах послеполуденного солнца.

— Госпожа Клара, посмотрите! — Роза развешивает первую выстиранную простыню на натянутой между деревьями веревке. — Она уже почти сухая!

Подхожу, трогаю ткань — действительно, влажная, но не мокрая, хотя повесили её от силы пятнадцать минут назад.

— Хороший ветер сегодня, сушит быстро, — бормочу я, хотя прекрасно чувствую, что воздух стоит неподвижно, как в закрытой комнате.

Еще одно маленькое чудо этого странного замка.

К вечеру весь двор превращается в белоснежное царство — простыни, наволочки, рубашки и платья развеваются, как флаги, хотя ветра по-прежнему нет.

После ужина собираемся в гостиной у камина. Дрова, собранные детьми днем, весело потрескивают в огне, отбрасывая пляшущие тени на стены. В комнате тепло и уютно, пахнет дымом и свежевыстиранным бельем.

Марта приносит большую корзину с рукоделием — клубки ниток всех цветов радуги, иголки в кожаной игольнице, лоскуты ткани. Роза раздает всем по кусочку полотна.

— Хотите, я научу вас вышивать? — спрашивает она у младших.

— А мальчикам можно? — Тео смотрит на иголку с таким интересом, будто это волшебная палочка.

— Конечно можно! Почему нет? — отвечаю я. — Умение вышивать — это полезный навык для любого.

Даже Томас, фыркнув для вида, берет иголку, хотя держит её неуклюже, как молоток или клещи.

Марта и Роза терпеливо показывают самый простой шов — иголка входит в ткань сверху, выходит снизу, нитка тянется следом, оставляя ровную линию. У меня получаются сплошные узлы и путаница, у Томаса — дырки от слишком энергичных тычков.

Но у Лили…

— Господи, как у тебя так ровно получается? — Роза наклоняется над работой малышки.

На ткани расцветает узор из листьев и цветов — стежки идеально ровные, будто она вышивает всю жизнь, а не первый раз взяла иголку в руки.

Талант? Или просто девочка очень старательная?

Достаю книгу сказок и читаю вслух — про девочку, которая нашла волшебный сад, где каждое утро расцветали невиданные чудеса и пели птицы песни, которых никто раньше не слышал.

— Еще одну сказку! Пожалуйста! — Лили трет глаза кулачками, борясь со сном.

— Завтра, милая. Уже поздно, всем пора спать.

Дети нехотя расходятся по своим комнатам. Тео задерживается, вертит в руках книгу.

— Госпожа Клара, тут внизу страницы что-то написано… Буквы странные, не такие, как в книге.

Смотрю — мелким почерком на полях приписка, явно на латыни.

— Ты можешь прочитать?

Он водит пальцем по строчкам, губы беззвучно шевелятся, будто он пробует слова на вкус.

— «Пусть расцветает то, что посеяно с любовью.» — Он поднимает на меня испуганные глаза. — Откуда я знаю эти слова? Я же не учил латынь, госпожа Агата говорила, что простолюдинам это ни к чему.

— Может быть, ты где-то слышал эти слова раньше? Память — странная штука, иногда всплывает то, о чем мы и не подозревали.

Но внутри растет тревога, холодная и липкая, как утренний туман.

Ночь. Свеча оплывает, воск тяжелыми каплями падает на стол. Не могу уснуть — ворочаюсь в постели, простыни липнут к телу, подушка кажется каменной.

Встаю и иду в библиотеку. Половицы скрипят под ногами, каждый звук отдается эхом в ночной тишине. Свеча отбрасывает длинные дрожащие тени — они пляшут на стенах, как живые существа.

Книги молчаливо взирают с полок. Пыль щекочет нос, хочется чихнуть. Провожу рукой по корешкам — кожа, ткань, дерево, и вдруг…

Одна книга теплая. Не просто теплая — горячая, будто её только что держали в руках.

Что за чертовщина?

Вытаскиваю её из ряда. Кожаный переплет потертый, без названия. Открываю — страницы желтые, ломкие, пахнут временем и тайной.

«Хроника приюта святой Элизабет, год от основания пятидесятый.»

Листаю страницы, покрытые выцветшими чернилами. Записи разных почерков — аккуратный женский, размашистый мужской, дрожащий старческий. Имена детей, списки расходов, заметки о погоде. И вдруг глаза натыкаются на