Лекарь Фамильяров. Том 9 - Александр Лиманский

понимающим взглядом, две бабушки на лавочке синхронно повернули головы, а такса у мусорных баков увязалась следом из чистой солидарности и отстала только на третьем дворе.

Хладнокровный фамтех, оперирующий разорванные Ядра боевых хищников, нёсся по вечернему городу, раздавая панические инструкции женщине, у которой всё давно было под контролем. Со стороны, наверное, выглядело как побег из-под стражи.

Во двор я влетел на последнем дыхании, готовый грудью лечь на амбразуру прихожей.

И встал.

У подъезда, аккуратно, впритирку к бордюру, стояла знакомая машина.

Опоздал. Смотрины начались без меня.

В прихожую я ввалился взмыленный, с прилипшими ко лбу волосами и пакетом наперевес, готовый к любому из отрепетированных по дороге сценариев катастрофы.

К одному сценарию я готов не был. К идиллии.

В прихожей пахло уткой. Мама стояла посреди этого благоухания и обнимала Олесю. Не для приличия, а по-настоящему, двумя руками, как обнимают своих.

Знаменитый мамин пирог, гордость и дипломатический инструмент, уже был торжественно передан из рук в руки и красовался на кухонном столе на почётном месте.

Из глубины квартиры доносился отцовский бас, отец, судя по звуку, простукивал костяшкой стену в комнате. Тапочки, приготовленные Олесей для гостей, пришлись ему впору, и по квартире он перемещался уже по-хозяйски, эркер одобрен, стеклопакеты тоже, смеситель на кухне вызвал короткое инженерное хмыканье и обещание «привезти нормальный, немецкий».

— … и стяжка свежая, ровно положили! — донеслось оттуда с одобрением. — И район у вас хороший, зелёный! Я во дворе глянул, детская площадка новая!

Олеся поверх красивого платья была в фартуке и сияла. Из всех моих панических инструкций выполненной оказалась только одна, дверь в спальню была плотно закрыта. Остальные, судя по обстановке, улетели в пустоту за ненадобностью.

Мама выпустила Олесю, повернулась ко мне и окинула единственного сына критическим материнским взглядом, от макушки до кроссовок.

— Худой какой, — вынесла она вердикт. — И взмыленный. Бежал, что ли?

— Я жилистый, мам.

— Худой, — отрезала мама, закрывая дискуссию. — Ну проходи, проходи. Мы тут уже без тебя познакомились, раз ты по клиникам своим пропадаешь допоздна.

— Мам, я…

— Мой руки, «я». Лесенька, он всегда такой загнанный ходит?

— Только по вторникам, Светлана Николаевна, — ответила Олеся. — По средам он задумчивый.

Мама рассмеялась, и по этому смеху я понял окончательно, пока я бежал спасать положение, оно спаслось само. Эти двое нашли друг друга за пятнадцать минут, без моих протоколов и легенд. Мне в этом вечере отводилась роль любимого, слегка бестолкового реквизита. Режиссёрское кресло было занято.

Я выдохнул, повесил пакет с монографией на крючок и пошёл мыть руки. Реквизит так реквизит. Бывают роли хуже. В ванной Шторм сидел за шторкой прям в самое ванне. Конспирология отличная. Я погрозил ему пальцем и чуть поддавил эмпатией чтоб он сидел тихо. Шторм свернулся калачиком и уснул.

Чаепитие «до ужина» шло гладко, как по нотам.

Мама рассказывала дачные новости, отец вставлял технические уточнения, Олеся подливала чай и смеялась в правильных местах, причём искренне. Между новостями мама провела и встречный опрос, деликатный, где Олеся работает, кем, давно ли, как её родители и что у них со здоровьем.

Олеся отвечала легко и без запинки: кафе «У Марины», повар, хлеб на закваске, её отдельная гордость, вот, кстати, попробуйте, утренний. Хлеб был предъявлен, продегустирован и одобрен с таким лицом, что я понял, по маминой внутренней шкале Олеся только что прошла аттестацию на высший разряд.

Я почти расслабился.

И тут из-за двери ванной раздался звук.

Началось с низкого, вибрирующего мурчания, к которому тут же подмешался сухой электрический треск, будто в соседней комнате закоротило старый холодильник. Шторм проснулся, провёл инвентаризацию, обнаружил себя в одиночестве и перешёл к официальному протесту.

«…человеки там!.. сыр там!.., а я тут один! в темноте!.. это ошибка!..»

Мама поставила чашку и прислушалась.

— Миш, у вас проводка, что ли, шалит? Лёш, ты слышишь? Треск какой-то. Страшный.

Отец уже слышал. Инженерная душа уже развернула его к коридору, и я почти видел, как в отцовской голове раскладывается схема квартиры с отметкой «щиток».

— На проводку не похоже, — задумчиво пробасил он. — Частота плавает. Больше на дроссель похоже… или на компрессор.

— Компрессор! — обрадовался я подсказке. — Точно! Это у соседей за стеной! Аквариумный компрессор, старый, советский ещё! Он… резонирует! Стена несущая, вот и резонирует, по всей квартире слышно!

Олеся, стоявшая ко всем спиной у плиты, издала звук, который при большом желании можно было счесть кашлем, и загремела чашками с удвоенной силой.

— Кому добавки? — громко спросила она поверх треска. — Светлана Николаевна, вам с чабрецм? А варенье попробуйте, вишнёвое!

Мама отвлеклась на варенье. Отец не отвлёкся, он послушал еще, покачал головой и негромко сообщил в пространство, что советские компрессоры так не трещат, у них гармоника чище.

Отец против пирога не устоял. Треск за дверью тем временем стих, Олеся, выходившая с кухни, вернулась с подозрительно чистыми руками. Сырные резервы квартиры несли потери, зато фронт молчал.

Я сидел, улыбался и потел. Две жизни за плечами. Сотни переговоров с бандитами, чиновниками и людьми пострашнее тех и других, где я не моргнул и глазом. А тут соврал маме про треск за дверью, и голос дал петуха, как в шестом классе, когда я прятал дневник с двойкой по химии. Есть, видимо, категория собеседников, против которых не работает никакой стаж.

Погорели мы на утке.

— Пойду руки сполосну перед уткой, — объявил отец, поднимаясь. — Не провожай, найду, квартира-то однокомнатная.

И пошёл в прихожую, к единственной двери, за которой в этой квартире могла находиться ванная. К той самой, за которой сидел, дожидаясь амнистии, наш засекреченный «компрессор».

Мы с Олесей сообразили одновременно и одинаково: замерли поверх чашек, не успев ни встать, ни крикнуть. Щёлкнула ручка. Наступила пауза, длинная и очень содержательная.

Потом отец вышел обратно на кухню.

На вытянутых руках, держа под передние лапы, он нёс Шторма. Леопардёнок висел покорной пятнистой колбасой, растопырив задние лапы, и не искрил. Вообще. Ни одной искры, ни единого потрескивания: висел и с любопытством разглядывал гостя в упор.

Я успел удивиться и тут же понял. Отец вошёл в тёмную ванну спокойно, взял зверя уверенно, без суеты и без страха, руки у него были тёплые, хватка правильная.

«…большой человек!.. спокойный!.. пахнет папой Миши!.. свой?..»

— А чего вы кота прячете-то? — добродушно пробасил отец на всю квартиру. — Хороший котяра, пятнистый. Свет, глянь, какой…

Мама обернулась, отшатнулась, вдох у неё вышел резким, со всхлипом. Травма была свежая, месячной давности, зелёная тварь у хлебницы, отец с совком наперевес. И теперь, без подготовки,