Лекарь Фамильяров. Том 9 - Александр Лиманский

И вот тут холодно стало уже мне, по-настоящему. Это сердце я знал не по-сыновьи. Я знал его по выпискам, кардиограммам и одному звонку из той, первой жизни, о котором запретил себе вспоминать. Пугаться ей было нельзя. Категорически.

Крик сделал то, что делает любой резкий звук с любым котёнком. Шторм перепугался сам. Шерсть на нём встала дыбом по всей длине, и прямо на руках у отца сорвался сноп голубых искр, добротный и трескучий.

Отец крякнул и присел, не выпуская зверя. Мама на стуле вскрикнула второй раз. Стол качнулся, и пирог поехал к краю.

Я дёрнулся с места. Олеся успела первой, и в этом «первой» было всё.

Она перехватила искрящего леопарда у отца одной рукой, второй продолжая помешивать соус на плите, и сделала это с такой бытовой небрежностью, будто снимала с верёвки пересохшее полотенце. Взяла угрозу голыми руками, прижала к фартуку и качнула, как качают младенцев.

— Ой, ну напугали ребёнка, — сказала она маме укоризненно и ласково. — Вы не бойтесь, Светлана Николаевна, он не кусается. Он подлизывается. Хуже другое, он сыр выпрашивает так, что устоять невозможно. Вот где настоящая опасность.

На её руках Шторм мгновенно погас, как выключенный, искры опали, шерсть улеглась, и по гостиной поплыло густое, довольное тарахтение маленького трактора. Зверь ткнулся мордой Олесе под подбородок и зажмурился.

Мама застыла на стуле, держась за спинку, и смотрела во все глаза. Смотрела на хрупкую девушку в фартуке, которая стояла у плиты, держа на сгибе локтя гаснущую грозу, и свободной рукой снимала пробу с соуса. Я видел, как страх в маминых глазах даёт трещину, не выдержав столкновения с этой картиной.

Сам я к этому моменту уже отработал по своему профилю. Пульс на маминой шее бился видимо, но ровно, губы держали цвет, дыхание после второго вскрика выравнивалось само. Испуг вышел бытовой, короткий, без того обвала, которого я боялся больше всего на свете. Отпустило. Теперь можно было работать голосом.

— Мам, пап, всё под контролем, — я включил скучный врачебный тон. — Знакомьтесь, Шторм. Вольтовый леопард, возраст детский. Разряды у него сейчас как зимой от свитера, зубы молочные. Мы занимаемся его воспитанием профессионально, по монографии, вон она на крючке висит. К вашему следующему приезду будет сидеть, лежать и не позорить семью.

— Профессионально… — слабым голосом повторила мама, слезая со стула при помощи подставленной отцовской руки. — По монографии…

Она перевела дух, поправила причёску и задала первый мирный вопрос, по которому я понял, что кризис миновал:

— А он линяет? А то у Вари с йоги ангорский кот, так у них весь дом…

— Линяет умеренно, — заверила Олеся. — И искры за собой не оставляет, они гаснут.

Отец, надо сказать, к этому моменту для общества был уже потерян. Он стоял посреди гостиной, нюхал собственные ладони, и в глазах его разгорался хорошо знакомый мне с детства огонь технического восторга.

— Погоди, Свет, — сказал он. — Погоди. Он же грозой пахнет. Озоном! Это же прямая ионизация воздуха, без разрядника! Мишка, а как у него накопитель устроен? Где он заряд держит, в шерсти? А заземляется как? Он же по паркету ходит, паркет — диэлектрик!

— Пап…

— Нет, ну интересно же! А если его расчесать эбонитовой расчёской, что будет?

— Папа. Эбонитовой, не надо.

Дожал аудиторию сам Шторм, и сделал это без единой команды, чистой самодеятельностью.

Наигравшись на Олесиных руках, он спрыгнул на пол, прошёлся по гостиной с независимым видом, а потом заметил собственную искру, соскочившую с хвоста. И началась охота. Леопардёнок припадал, крался, прыгал и звонко щёлкал зубами по воздуху, пытаясь поймать голубые вспышки, которые сам же и производил. Чем азартнее он охотился, тем сильнее искрил, и тем больше становилось добычи. Замкнутый цикл в исполнении пятнистой колбасы на ещё коротких лапках.

Первой не выдержала мама.

Она хихикнула, зажала рот ладонью, покосилась на нас и рассмеялась в голос, вытирая уголки глаз.

— Он же… он же сам за собой! — выговорила она сквозь смех. — Сам искрит и сам ловит! Лёша, ты посмотри, это же вечный двигатель!

— Вечный двигатель невозможен, — машинально поправил отец и тут же увяз взглядом в процессе: — Хотя КПД у него, конечно… Страх не пережил этого зрелища, бояться существо, которое гоняется за собственным хвостом по причине его электрификации, человеческая психика отказывается наотрез.

Шторм услышал смех, бросил охоту и оценил обстановку. Дальше сработал инстинкт, отточенный на мне и Олесе до остроты. Зверь подошёл к маме, сел напротив, аккуратно обернул лапы хвостом и включил фирменный взгляд. Тот самый, где сирота стоит на морозе, а последний кусок хлеба у него отняли ещё вчера.

— Ой, — сказала мама. — Ой, а чего он смотрит так? Лесенька, ему что, можно сыру? Кусочек?

— Ему нельзя, — честно сказала Олеся. — Но он об этом договорится.

Договорился он мгновенно, и к ужину дремал на диване, набитый сыром.

Ужин удался. Утка вышла с той самой корочкой, ради которой Олеся третий день гоняла духовку на прогревах, едва не упавший мамин пирог торжественно разрезали на сладкое, и отец, подняв чашку с чаем за неимением другого, произнёс тост из четырёх слов: «Ну. За этот дом».

К чаю Шторм перебрался с дивана выше и уснул окончательно, свернувшись клубком прямо на маминых коленях. Мама сидела, не шевелясь, боясь потревожить, гладила пятнистый бок одним пальцем и время от времени яростным шёпотом шипела на нас с отцом:

— Тихо вы! Разбудите ребёнка!

После чая компания естественным образом разделилась на пары.

Мама увела Олесю «помочь с посудой», и очень скоро оттуда потёк приглушённый смех вперемешку с обрывками фраз, от которых я начал покрываться испариной прямо в гостиной.

— … а он в шесть лет всех дворовых котов зелёнкой измазал! Всех до одного! Мы неделю понять не могли, что за эпидемия… «Я их лечу, они болеют»! Врач растёт, я тогда ещё сказала…

— … а в третьем классе?..

— Ой, а в третьем классе он хомяка…

Про хомяка я слушать не стал, у психики есть пределы. Хуже стало, когда темы сменились и из-за двери долетело Олесино невинное «а расскажите про его институт».

Я напрягся, институтский период у Михаила Покровского в этой жизни был местами мифологизирован. Мама, к счастью, свернула на общежитие и голодные годы, и легенда устояла.

Зато следом прозвучало Олесино «а детские фотографии у вас есть?» и мамино торжествующее «привезу альбом! оба привезу!», и