Лекарь Фамильяров. Том 9 - Александр Лиманский

Тем более что отец, оставшийся со мной в гостиной, явно настраивался на разговор, а такие с отцом всегда были лаконичным жанром.

Он неспешно обошёл комнату ещё раз. Потрогал подоконник эркера, глянул на спящего у стены зверя, на дверь кухни, из-за которой смеялись два самых важных в этой квартире голоса. Потом сел рядом со мной и помолчал, как умел молчать только он, основательно и с пользой.

— Смотрю я, Миш, — сказал он. — Своё дело у тебя. Зверюшек лечишь. Свой дом вот. Женщина своя, правильная… — он кивнул на кухню, — вон, грозу руками берёт и не морщится. Это, знаешь, дорогого стоит. Мать твоя вот так же меня всю жизнь… берёт.

Он тяжело положил мне руку на плечо.

— Правильно живёшь, сын. Продолжай, — закончил он.

Я сидел и молчал, потому что говорить было опасно, голос бы не выдержал. В той, первой жизни у меня были степени и госпиталь на тысячу коек. И были родители, от которых я отдалился на дистанцию праздничных звонков, а потом хоронил их, по очереди, между двумя конференциями, и на обоих похоронах думал о работе, потому что думать о другом не умел.

Скупая отцовская похвала, выданная на диване под треск спящего леопарда, стоила всех регалий той жизни, вместе взятых. Гештальт длиной в шестьдесят лет тихо закрылся.

— Стараюсь, пап, — сказал я, когда голос вернулся.

— Вижу, — сказал отец. И добавил: — А расчёску эбонитовую я всё-таки привезу. Для науки.

Провожали их в одиннадцатом часу.

В прихожей мама обнимала Олесю уже без всяких церемоний, как обнимают своих, с наказами звонить и приезжать. Шторм, разбуженный сборами, сидел тут же и провожал гостей со значением, что с этих людей причитался сыр, и зверь запоминал лица.

«…сырные люди уходят… запомнил обоих… пусть приходят…»

— Ой, Лесенька, — сказала мама уже в дверях, тоном настолько невзначай, что фальшь зазвенела на весь подъезд, — а я тут подумала… Летом ведь свадьбы красивее всего получаются. Зелень, свет…

Я поперхнулся воздухом. Олеся звонко расхохоталась, ничуть не смутившись.

— А что я такого сказала? — мама сделала невинное лицо. — Я же просто говорю. Про погоду. Летом погода хорошая. Отец с лестничной площадки, поверх маминой головы, подмигнул мне и пробасил:

— Мать, не дави на молодёжь. Сами разберутся. Пошли.

Хлопнули дверцы, машина мигнула фарами и укатила.

Мы с Олесей вернулись в квартиру, сели на диван и одновременно выдохнули, как по команде.

— Ну, — сказала Олеся, стягивая фартук. — По-моему, прошло идеально.

— По-моему, ты теперь любимая дочь, а я так, приложение к тебе.

— Так и задумывалось, — она положила голову мне на плечо.

Шторм запрыгнул на подоконник эркера, уселся и уютно заискрил в тёмное окно, пост принят, служба идёт.

Телефон на столе завибрировал. Сообщение от Артура: «Док, завтра в 7:15. Свисток нашёл, с тебя не проспать».

— Что там? — сонно спросила Олеся.

— Спорт, — вздохнул я. — Завтра из меня будут делать дрессировщика.

В семь пятнадцать утра закрытый двор за клиникой принадлежал нам троим.

Спал я после смотрин часа четыре, и то вполглаза, но усталости не чувствовалось, бывают вечера, после которых организм заряжен лучше, чем после любого сна.

Бригада Алишера подтягивалась к восьми, город ещё досыпал, и утренняя прохлада стояла над асфальтом прозрачным слоем. Посреди заднего двора, со свистком на шнурке и лицом сержанта-инструктора, расположился Артур.

Рядом с ним переминался я, в роли неуклюжего хозяина-стажёра. Третьим участником, и единственным, кто был здесь по-настоящему счастлив, значился Пуховик.

Картину довершал Феликс, комендант сдал смену, но вместо сна занял пост на подоконнике у открытой форточки и наблюдал за занятием с видом принимающей комиссии.

На заднем дворе никого не было, поэтому я не стал переживать из-за того, что его кто-то увидит.

— Значит, так, док, — Артур покрутил свисток на шнурке. — Начнем с самых азов, потому что для боевого пета это прям база. Правило одно, команду даёшь один раз. Один. Дал, стой и жди исполнения, хоть минуту, хоть пять. Повторил команду, считай, научил его, что первые разы можно пропускать. Понял?

— Понял, тренер.

Работали азы. «Сидеть, пока не отпустил» далось Пуховику тяжелее всего, сто килограммов барса сидели, а страдало при этом всё, что могло страдать.

Хвост дёргался, уши прижимались и вставали, передние лапы переступали на месте, и весь зверь целиком походил на отличника, тянущего руку всеми четырьмя лапами сразу. Но сидел. По щелчку пальцев уходил в фиксацию, распластываясь по земле, по свистку взрывался с места и приходил к ноге.

Отдельным номером программы шёл апорт. Мячей мы не взяли, и Пуховик решил проблему снабжения сам, он чихнул, слепил из инея плотный снежок и положил к ногам Артура, глядя выжидательно.

Тренер оценил рационализацию, и следующие десять минут по двору летал самовозобновляемый снаряд, растаял, чихнул, слепил, принёс. Замкнутый цикл.

«…снежок!.. лучшая игрушка — это я сам!.. кидай!..»

— Требую внести в программу строевой шаг! — прокричал с форточки Феликс. — Личный состав без строевой подготовки распускается!

— Феликс, у него четыре лапы, — отозвался я. — Он тебе не рота.

— Тем более! Больше лап — красивее шаг!

— В следующий раз, — пообещал Артур. — Разучим коробочку, будете с ним на парад ходить.

— Зафиксировано! — с полной серьёзностью отозвался Феликс, и я понял, что в следующий раз нам этого обещания не забудут.

Артур внезапно скривился и повернул голову к стене клиники, за которой, через два помещения, спал в своём куполе известный комментатор.

— Что? — процедил он в пустоту. — Нет. Постановка лап нормальная… Да что ты понимаешь в постановке, у тебя самого лап четыре, и все в скорлупе!.. «У снежного вчера было чище»! Вчера он вообще не тренировался, вчера ты спал!.. Всё, канал закрыл, спортивный эксперт.

— Опять Вэллор комментирует?

— С шести утра, — страдальчески сказал Артур. — Он, оказывается, через меня «смотрит». Я у него теперь трансляция, Док. Прямой эфир с полей.

— А вообще скажу тебе, док, — Артур понизил голос, следя за очередной фиксацией, — связка у вас двоих редкая. Он тебя слушает не из страха и не за еду. Он тебя слушает, потому что ты его вожак, и это не выдрессируешь, с этим можно только родиться. Мне бы такой канал к Искорке… — он осёкся и сменил тему: — Кстати, она вчера две новые связки взяла.

А я слушал вполуха, потому что главное в этом дворе происходило по эмпатическому каналу. От Пуховика шла волна, какой я от него никогда не слышал, глубокий, полнотелый восторг зверя, чьей дурной силище впервые в жизни нашли настоящее применение. Ему