Берсерка - Наталья Евгеньевна Петренко

как она берсерка и стоят за ней могучие боги. Тор-громовик, к примеру, стоит. Не зря же ей такое имя дали: Торвейг, посвященная Тору. Торвейг будет сражаться, а она, Рансу, ее хранить (здесь Гуннхильд насмешливо фыркнула). Колдовство? Да нет, какое там… колдовать она не выучилась, молода слишком. Но вот ради Торвейг сделает что угодно. Умрет, если нужно. И убьет – если уж иначе никак нельзя будет.

Раздосадованная, Гуннхильд прогнала финку прочь. Все, решительно все выходило не так, как она хотела!

Вечером к ней зашла Мерет. Взяла под руку, улыбнулась ласково:

– Что-то не так, матушка?

И Гуннхильд, дивясь самой себе, выложила девочке Сигвата, сестриной дочери, племяннице любимой, все свои тревоги: про отбившуюся от рук Торвейг, про то, что Рагнар и в ус себе не дует, смешно ему, толстокожему; про то, что девку надо замуж выдавать, а не сватается никто, хоть и ярлова дочь; а пуще всего жаловалась на финку. Колдунья она, и все тут! С Рансу все началось, пока она не появилась – в Винтерхейме горя не знали!

Мерет взяла руку Гуннхильд в свои, поднесла к губам.

– Не печалься, матушка. Скажешь слово – и не будет финки больше.

– Как это? – распахнула глаза Гуннхильд.

– Есть… верные люди. У моего отца. Никто ничего не узнает.

Вот тогда Гуннхильд и подарила племяннице шитый мелким жемчугом красный суконный плащ.

Погребальный костер догорел, люди стали медленно расходиться. Олаф хлопнул Торгрима по плечу:

– Ты вот что… если надумаешь в викинги податься, мне скажи, ярлу словечко замолвлю. Бьешься ты крепко. Может, и возьмет.

– Мы точно возьмем, – с другой стороны подошел Вигмарр. Нет, Виглаф. – Когда у нас будет свой корабль.

– Когда у нас будет свой корабль, – встрял его брат, – я его поведу! И я буду решать, кого брать в хирд!

– Почему это ты? – поднял бровь Виглаф.

– Потому что на корабле только один вождь, и в хирде – тоже один. И это буду я! Ты не согласен, брат?

Виглаф не стал спорить. Вернется отец, тогда и поглядим, как он решит, а сейчас чего глотку без толку драть?

Потом подошли Торвейг и Рансу. Берсерка молчала, а финка взяла молодого кузнеца за руку и легонько ее сжала.

– Твой отец был хорошим человеком. Теперь он с богами. Хорошие люди везде нужны, во всех мирах.

– Тебе почем знать? – пробурчал Торгрим.

Финка не ответила. Торвейг стояла, глядя в землю. Похоже, злится. Но Торгриму было наплевать. Девушки не уходили. И чего ждут? Не до них сейчас!

Торгрим зашагал к кузнице не оглядываясь. Теперь он остался один.

Торвейг и Рансу побрели к сеннику. Финка внутренне сжалась, представив себе еще одну ночь в выстуженном сарае. К утру она, бывало, промерзала до костей, а Торвейг, похоже, холода не замечала. Рансу закутывалась в меховое одеяло и прижималась к теплой спине подруги, чтобы отогреться. Торвейг смеялась, смахивая утром сосульки со своих рыжих волос, а Рансу шмыгала носом и осторожно растирала озябшие пальцы. Нет, надо идти в дом, зима на пороге.

Решили перебраться назавтра. Рансу накрылась с головой, прислушиваясь к ровному дыханию подруги, и почти согрелась, начала уже проваливаться в сон… и тут жесткая ладонь крепко зажала ей рот и нос, финка дернулась, но ее немедленно схватили двое мужчин, легко подняли и вынесли наружу. Третий одобрительно кивнул и забил Рансу в рот скомканную тряпку. Финке быстро связали руки и ноги, самый здоровый вскинул ее на спину, и похитители заспешили к лесу.

Дремавшая за поленницей девка в толстой шубе вскинулась, бросилась к сараю, готовая поднять тревогу, но увидела, что Торвейг спокойно спит. Погодив кричать, служанка помчалась будить Гуннхильд. И немало удивилась, когда госпожа, выслушав сбивчивый рассказ о том, как украли Рансу, приказала ей не мерзнуть больше и ложиться спать. Следить теперь не нужно.

Ночные гости бесшумно отходили к лесу. Все трое были без кольчуг – дело-то пустяковое для опытных воинов, но мечи на поясах носили. Скоро они скрылись за деревьями. Рансу продолжала биться, но силы стали ее оставлять, голова кружилась. Девушка попыталась запомнить путь, но разве разглядишь чего безлунной ночью, да еще болтаясь вниз головой? Впрочем, тот, что нес финку, сбавил шаг, задышал тяжелее, остальные тоже приостановились. Спешить было некуда.

Торвейг проснулась резко, как от толчка. Одеяло Рансу валялось на полу. Девушка вышла как была, босиком, негромко позвала подругу, прислушалась, позвала громче. Ночь распадалась на множество звуков: шум ветра в голых ветках, фырканье лошадей в конюшне, из кузницы доносились частые удары молота. Торгрим не спит, работает. Финки не было видно. Торвейг встревожилась, завертела головой по сторонам. И сама не зная почему, двинулась со двора. Уже выйдя за частокол, Торвейг внезапно поняла, что не видела ни одной собаки – на ночь волкодавов спускали с цепей, и они свободно бегали по двору. И было еще в сыром холодном воздухе что-то такое… угрожающее и одновременно влекущее, смутное, внятное не разуму, а нутру. Торвейг не успела ничего понять, а ее глаза уже стали глазами могучего зверя, четыре лапы мягко спружинили о мерзлую землю со слежавшейся жухлой листвой, шерсть на мощном загривке встала дыбом. Рыжая медведица шла по следу.

Шагов через пятьсот (Рансу считала) ее бросили на землю. Трое мужчин стояли над ней и негромко переговаривались. Финка села, подтянув колени к груди, сжалась в комок. Один из воинов протянул к ней руку… И все трое услышали негромкое утробное рычание большого зверя.

– Это что? – выдохнул самый молодой, безусый еще парень со сломанным носом, не забыв, впрочем, обнажить клинок. – Собаки?

– Какие тебе собаки, дурень, – пробасил могучий бородач, что нес Рансу. – Не было там собак…

Парень ничего не ответил. Не успел.

Ночная темень была прозрачна для глаз Торвейг в медвежьем обличье. Впрочем, она могла бы обойтись и без глаз, нюх безошибочно вел ее за теми, кто украл Рансу. И мечи в руках сильных мужчин ничуть ее не пугали. Стой Торвейг на двух ногах, она и то атаковала бы без раздумий, трое их там, пятеро или дюжина. Медведица прыгнула быстро и резко, ударила когтистой лапой, вспоров первому человеку живот, в ноздри ей ударил тяжелый, смертный запах крови и разорванных внутренностей. Второй успел увернуться – зубы оборотня щелкнули впустую, а третий накинулся сбоку, норовя вогнать меч зверю в ребра. Они все были охотниками, не раз и не два брали на копье диких зверей и, в общем, не слишком испугались неожиданного нападения. Только не сразу поняли, что сейчас медведица охотилась на людей.

Торвейг откатилась в сторону, встала на задние лапы, оказавшись на полторы головы выше немаленького мужчины. Вскинула