Вернуться в 80. Часть 3 - Игорь Перах

не оразилась на студентах, начальство решило тихо развести участников по углам. Славу, Марину и Олю отправляли обратно в Хабаровск с досрочным освобождением от трудового фронта. Под шумок освобождение выписали и мне.

И вот тут вышло забавно.

Славу с Олей усадили на вокзале в обычный рейсовый автобус. А меня вместе с Мариной — в чёрную «Волгу» её дяди, которую тот прислал за любимой племянницей с личным водителем.

Поначалу Марина села вперёд, рядом с шофёром. Я устроился сзади и от нечего делать разглядывал её затылок — тонкую шею, чуть склонённую набок, и тёмные волосы, небрежно стянутые в хвост простой аптечной резинкой. Красивая девочка, ничего не скажешь. Даже со спины.

Мы выехали из деревни, миновали разбитый просёлок и вырулили на ровную трассу. За окном потянулись бесконечные сопки, тронутые первой ржавчиной осени.

— Слушай, а для чего всё это вообще? — не выдержал я.

— Что — это? — Марина обернулась.

— Да вот это всё. — Я повёл рукой, обводя салон. — «Волга», водитель, отдельная поездка. Я бы и сам прекрасно на автобусе добрался, как Слава с Олей. К чему такие почести?

Она чуть улыбнулась.

— Машину дядя прислал за мной. А ты... — она на секунду замялась. — А про тебя я попросила. Сказала, что ты меня спас и что я не хочу, чтобы ты трясся в общем автобусе. Он не спорил.

Помолчав, она вдруг бросила водителю:

— Михалыч, останови на минутку.

«Волга» мягко притормозила на обочине.

— Дядя сказал — чтобы не останавливаться, — буркнул Михалыч.

Марина молча открыла дверцу, вышла, обошла машину — и села назад. Ко мне. Захлопнула дверь,.

— Так удобнее разговаривать, — сказала она спокойно, будто это была самая обычная вещь на свете.

Машина снова тронулась.

А потом она сделала то, чего я уж точно не ждал. Молча взяла меня за руку. Не схватила — просто положила свою ладонь поверх моей и легонько сжала. Тёплую, мягкую. И не убрала.

— Ты мне очень помог, — тихо проговорила она, глядя прямо перед собой, на убегающую под капот дорогу.

Она помолчала, будто решаясь. А потом заговорила — медленно, глухо, словно доставала из себя что-то давно запертое.

— Я ведь такое уже проходила. Пять лет назад. Тоже дискотека, тоже вечер, тоже трое... — Её пальцы на моей ладони чуть сжались, неосознанно. — Только тогда меня никто не вытащил. И тех ублюдков так и не нашли.

Я молчал. Спрашивать тут было нечего, да и не нужно. Иногда человеку просто надо выговориться вслух — впервые за долгие годы.

— Я после того долго не спала, — продолжала она. — Боялась темноты. Боялась мужчин. Любого, кто шёл за мной по улице чуть быстрее обычного. Кошмары снились — каждую ночь. Мать таскала по врачам, те выписывали какую-то дрянь, от которой я ходила как сонная муха. Потом вроде отпустило. Затянулось. Я думала — всё, пережила, забыла.

Она горько усмехнулась.

— А той ночью, когда они меня к стене прижали... я поняла, что ничего не забыла. Что оно всё это время сидело во мне и просто ждало. И вот тогда я по-настоящему попрощалась с жизнью. Не с телом — с собой. Думала: ну вот и всё, сейчас опять, и теперь я этого уже не переживу.

Я невольно сжал её ладонь.

— А потом из темноты вышел ты.

Марина наконец повернулась ко мне. В её тёмных, влажно блестящих глазах не было слёз — было что-то другое. Тихое, глубокое, не дающее ей покоя.

— И знаешь, что самое странное? Я думала — снова начнётся. Страхи, кошмары, бессонница. Я даже заранее боялась первой ночи, готовилась не спать. А вот... — она прислушалась к себе, словно сама не веря. — А вот на сердце тихо. Понимаешь? Тихо. Я же их видела — избитых, в грязи, у твоих ног. Видела, как они корчатся. И от этого мне почему-то легче, чем от всех материнских врачей и таблеток за пять лет. Будто кто-то наконец закрыл ту, старую дверь. Захлопнул. И всё это — благодаря тебе.

— Ты извини, что я так на тебя всё это выплеснула, — вдруг тихо сказала она и отвернулась к окну. — Ты меня даже не знаешь. Да и я тебя. Просто мне надо было тебя как-то отблагодарить, а как — я и сама не знаю. Вот и наговорила лишнего.

Она замолчала, глядя на убегающие сопки. Плечи чуть напряглись — ей стало неловко за собственную откровенность.

Я осторожно шевельнул ладонью под её рукой — не вытащить, а просто проверить, не отпустить ли. Но она тут же сжала крепче. Не отпускала.

— Ничего ты лишнего не наговорила, — тихо сказал я. — Иногда это нужно. Сказать вслух. Один раз. Чтобы отпустило.

Она повернулась ко мне. На щеках блестели две тонкие дорожки — но она улыбалась. Странной улыбкой, в которой было и облегчение, и что-то ещё, чему я пока не находил названия.

— Вот видишь, — тихо проговорила она, не вытирая слёз. — А я про тебя так ничего и не знаю. Даже откуда ты такой взялся. Расскажи. Мне правда это важно.

Я молчал.

За окном тянулись сопки, и я смотрел на них, не зная, что ответить. Внутри ворочалось что-то тяжёлое, незнакомое. Я ведь привык, что люди вокруг — фигуры на доске. Вопила, Руслан, Зорин, эти трое в грязи. Ресурсы, угрозы, инструменты. Я просчитывал их, использовал, обходил. А тут рядом сидела девчонка, которая только что вывернула передо мной наизнанку самое страшное, что у неё было, — и просила взамен не помощи, не защиты, а просто узнать меня. По-человечески. И я вдруг понял, что давно, очень давно никто не хотел узнать именно меня. Не мои прогнозы, не мои кулаки, не то, чем я могу быть полезен. А просто — кто я.

В той, первой жизни так смотрела на меня жена. В самом начале, когда мы ещё были молодые и нищие, и всё было настоящим. Потом это куда-то ушло — растворилось в быте, в деньгах, в моей вечной гонке. А тут это вернулось. От чужого человека, в чужой машине, на чужой дороге.

И от этого стало одновременно тепло и тоскливо.

Я повернулся к ней. Хотел отшутиться, отделаться общими словами — привычка, броня. Но наткнулся на её взгляд — прямой, открытый, ждущий —