Сага о Вечных - Лизавета Мягчило

нет – правила следовало соблюдать. А тот вновь приглашающе похлопал по дубовой столешнице, заставляя сесть. Рабыни уже срезали с кабана на вертеле новые куски парящего мяса и опустили их в широкую миску перед правителем.

– Они проживут долгую жизнь и унаследуют мои богатства?

– Я не провидец, этого я сказать не могу…

С сомнением цокнув языком, Бедвар усмехнулся в бороду, откусил еще один кусок от холодной лосятины, небрежно швыряя кость под стол. Внизу послышались возня и возмущенное перетявкивание – псы делили дар хозяина.

– Я всегда был добр к тебе, Ульв из Сваррвика, не теряй моего расположения, не лукавь. Какой муж в этом селе сумеет сказать, голодной станет надвигающаяся зима или нет? Какой почует жизнь в чреве женщины до того, как живот ее округлится или она явит ребенка миру? Не ходи окольными тропами, не гневи ни меня, ни возложивших на тебя великое бремя богов.

Викинг равнодушно пожал плечами, подцепил пышущий жаром кусок с общей тарелки и впился в него зубами. На язык брызнул алый сок, по уголку губы скатилась капля жира, которую он небрежно подобрал большим пальцем и с удовольствием облизал его.

– Я вижу лишь то, что позволяют мне узреть боги. Ни больше, ни меньше. Я не волен заглядывать в пряжу норн, не вижу всех поворотов чужой судьбы. Я не безумец, чтобы так бесстыдно лгать тебе, ярл Бедвар. Свой вопрос ты волен задать настоящему провидцу в третий день Мидсаммера. Как и должно.

Бедвар нахмурился. Взял свежее мясо из новой тарелки и тут же поспешно бросил его обратно, с изумлением проследив путь руки Ульва с обжигающим, скворчащим куском до рта. Вцепившись в свинину зубами, тот жадно рванул в сторону, проглотил, почти не жуя. Сколько же дней они гребли, забывая о воде и пище?..

Вытирая жирные пальцы, Бедвар откинулся назад, глотнул из кубка, и Ульв отстраненно подумал, что к концу их беседы ярла придется тащить до ложа за руки – тот был слаб к выпивке, но в удовольствии себе никогда не отказывал.

– В этом году я не поеду на Мидсаммер. Ты сам сказал: вскоре должны разродиться мои женщины, и я…

– Ты не хочешь делить добычу. Не хочешь, чтобы молодой конунг узнал о золоте.

Ярл запнулся, с грохотом опустился на стол опустевший сосуд. И… Смолчал. Сжал зубы так, что на скулах под пышной бородой выделились желваки. Почти стер зубы в крошево. А бросивший на пол кость Ульв знал, отчего ему эту дерзость простят. Он понимающе осклабился:

– Ты позвал меня, чтобы узнать не только о своих женщинах, верно? Ты понадеялся на то, что я подскажу, не сочтет ли молодой безумец, перерезавший в бою глотку родному отцу и занявший место конунга, твое отсутствие предательством. Говорят, он необузданный и сильный, словно берсерк. В своей неуемной жажде богатств молодой конунг двинулся дальше на север, он присваивает чужие земли, окропляет их кровью и сеет ужас даже среди своих… Но я не провидец, ярл. Я не могу предсказать исход.

– Я отправлю ему положенное золото, выражу свое уважение и преданность. А молва понесет вперед новость о болезни, не позволившей мне сесть в седло. Но вы, каждый из участвующих в походе, должны молчать об отбытии наших драккаров к берегам Великобритании. Ты понял меня, Ульв из Сваррвика? Ты или глупец, или безумец похуже конунга Торстейна, если позволяешь себе так смело о нем говорить. На Мидсаммере ты должен держать в узде и свое безумие, и язык, иначе… – Он наклонился вперед, угрожающе понижая голос. Рука так сильно вцепилась в столешницу, что кожа на костяшках пальцев побелела. Почуявшие напряжение рабыни замерли у вертела, воздух медового зала принялся заполняться тяжелым запахом гари, в глотке начало першить.

Ульв не позволил ярлу договорить угрозу, подался навстречу, и единственное, что разделяло их, – глиняная миска. Сквозь тонкие нити пара Ульв видел, как в глазах ярла разгорается огонь гнева, подпитываемый страхом за свою жизнь, за обретенные богатства и за власть. Ему не нужно было подкидывать дров – еще одна искра, маленький сук, брошенный в пасть ревущего голодного пламени, и он мог лишиться собственной жизни.

– Ты хороший человек, ярл Бедвар, и мне незачем тебя беспокоить. – Короткий, едва заметный кивок Ульва взволновал нити пара, поднимающиеся к сводам, плотно скрыл за ними искрящиеся в полутьме залы серьезные глаза. Ярл облегченно выдохнул, раздувшаяся грудь опустилась, пальцы разжались.

– Ты можешь идти.

– Могу. – Скрипнули ножки тяжелой лавки. Оттолкнувшись от столешницы, Ульв ловко поднялся и направился к выходу. Хотелось покоя и тишины, а до отбытия повозки Хролфра на праздник оставалось не так много времени. У него еще были планы – слишком много дел.

Оставляя за порогом тяжелый взгляд ярла, от которого чесались лопатки, Ульв повернул западнее. Он был уверен, его уже ждали. Стоило посетить перед поездкой старого доброго друга.

В этом году лето было мягким и ласковым, словно целованным самой богиней Соль[13]. Резкие темно-серые скалы окутала зелень лишайников, под ногами стелились высокие нежные травы, а в воздухе стояла серая дымка мерцающего редкого тумана, делающего мир необычайно чарующим, непостижимым. Спускаясь в овраг, Ульв цепко хватался за ветви попадающихся на пути карликовых берез, а затем, срываясь, набирал скорость, переходил на бесшумный бег, хищно пригибаясь. Оступись – и полетишь вниз кубарем, переломаешь все кости и станешь легкой добычей для медведей, нередко подбредающих ближе к человеческому жилью.

Как же тяжело, должно быть, подниматься по резким склонам хрупкой семье Орма и самому одичавшему резчику рун… Порой Ульв называл его храбрецом, рискнувшим поселиться в таком отдалении, а порой глупцом.

Впервые, когда к селению приблизилась полуразваленная телега, в которую был запряжен дряхлый, доходящий от старости вол, а в ней полулежал неспособный ходить калека стабкер с клеймом вора на лбу, Ульв не признал в нем хорошего человека. Перепачканный, со впалыми щеками и по-волчьи напряженным загнанным взглядом, он напоминал проходимца, способного ночью перерезать глотку радушному хозяину, пустившему его под свою крышу. От чужака пахло не просто опасностью, нет, от него несло той безумной, сносящей с ног силой, которую носят в груди дротты[14] и провидцы. Казалось, вот-вот по воздуху разнесется тонкий, прошибающий до холодного пота смех… Позже Ульв понял, что так оно и есть. Ему не казалось. Но это было гораздо позже: после того, как он поймал второй летящий в повозку камень – первый рассек стабкеру бровь, окропляя доски и рваные одежды светло-алой кровью. После того, как он принял Орма в