Фантастика 2026-16 - Александр Петрович Нетылев

— Мои мысли предельно просты и, я бы даже сказал, примитивны, Ваше Величество. Я служу своей стране и своему богу. И если что-то пойдет им во благо, я сделаю это. Так подобает поступать достойному пастырю.

— Боюсь, я не вполне понимаю вас, отец Бернар, — признался король, — Я не могу понять, что именно вы считаете благом для страны.

— Уж точно не данаанца на троне, — заметил предстоятель, — Ар’Бранд был полезен на определенном этапе. И разумеется, я не мог позволить ему бездарно умереть. Но теперь, когда он принес Хаос в южные земли, все его действия льют воду на мельницу Зверя.

— И вы хотите сказать, что не знали, что он это сделает, когда подбросили ему кристалл? — искоса посмотрел на него Этельберт.

Какое-то время они прогуливались в молчании. Дворцовый сад цвел и благоухал, как будто пытаясь контрастом скрыть то, что происходит за пределами дворца.

Скрыть надвигающуюся бурю.

— Я знал это, — сказал вдруг Бернар, — Я знал, что спасшись с костра, Бранд станет знаменем для недовольных. Все бунтовщики, все семибожники, все предатели будут стекаться под его знамена.

— Иными словами, вы все-таки добились своей войны, — сделал вывод Этельберт.

Священник кивнул:

— Когда вы разгромите предателей, настанет время для ответного удара. Неужели вы думаете, что он действует по собственной инициативе?

— Вы опять про Данаан? — вздохнул король.

— Данаан. Трир. Шайтар. Все они нам не друзья. Таков завет Эормуна: пусть место чужака займет брат твой. Только так мы сможем покончить с семибожниками окончательно.

— Мой брат считает, что единственные семибожники тут — вы сами, — указал Этельберт.

— Простите за прямоту, Ваше Величество, но ваш брат глуп. Он считает, что может контролировать силы, которыми отмечен с детства. Но это ложь. Зверь всегда хитрее. И кесер Ар’Ингвар служит ему, сам о том не подозревая.

Этельберт поморщился. Речи Бернара не казались ему правильными, он видел в них изъян.

Но спорить с ними он не мог.

Он слишком хорошо видел чудовищную сторону своего брата.

— Тогда почему вы помешали прошению? — спросил он вместо этого.

Хотя видит Эормун, хотел он сказать совершенно иное.

— Сейчас оно не имеет смысла, — просто ответил предстоятель, — В нем нет ничего нового. Это всего лишь новое разбирательство, что отняло бы у Вашего Величества время и внимание, — тогда, когда вам следует полностью сосредоточиться на борьбе с семибожниками на юге.

— Иными словами, если бы у них на него что-то было, вы не стали бы им мешать, — сделал вывод Этельберт.

Предстоятель эормингской Церкви покровительственно улыбнулся:

— Ваше Величество, я полагаю, что в данном вопросе сослагательное наклонение до крайности неуместно. С самого рождения ваш брат танцует на лезвии ножа. Но даже самый искусный танцор однажды ошибется, и нож разрежет его плоть. Однажды перед вами неизбежно встанет выбор: ваша братская любовь… или будущее нашего королевства. И я могу лишь молить Эормуна, чтобы когда это случиться, вам достало мужества сделать правильный выбор.

Когда ближе к вечеру двери покоев за ним закрылись, Этельберт чувствовал себя усталым и разбитым. Странно, вроде бы и не занимался он сегодня ничем трудоемким. Ведь доводилось в свое время ему и целыми днями держаться в седле, ночуя в полях, и сутками не спать, вникая в срочные донесения, и размахивать мечом, рубя врагов, пока рука не окажется просто неспособна его удержать. Сегодня он не был занят ни тем, ни другим, ни третьим: по сути, все, что он делал в последние дни, это разговаривал с людьми.

Да только слишком многое стояло на кону. Да только не на кого было ему положиться, кто мог бы подстраховать или хотя бы поддержать.

И постоянный страх сделать что-то не так, допустить фатальную ошибку, выматывал сильнее, чем любая физическая и умственная нагрузка.

Сквозь тяжкие размышления король почувствовал, как на плечи ему легли нежные девичьи руки. Ханна… Он почти забыл о её присутствии, причем далеко не в первый раз. Скромная и молчаливая супруга умудрялась легко затеряться, но вместе с тем всегда была рядом. Она была единственной, кто не пытался давить на него и заставить делать то, что ей было нужно.

И именно поэтому с ней было так легко.

— Мой супруг, вы опечалены, — пропела она, — Оставьте все проблемы там, снаружи. Я здесь. Я с вами.

Её маленькие, изящные руки на удивление умело, проворно и уверенно массировали его плечи, и под их прикосновениями Этельберт чувствовал, как усталость тела постепенно уходит.

Жаль, что разум нельзя расслабить так же легко.

— Вот только жаль, что проблемы останутся снаружи в лучшем случае до утра, — тяжело вздохнул он, — Я могу забыть о них сейчас, но завтра я услышу новое прошение от высшей знати и новый призыв к войне от отца Бернара.

И новый зловещий намек, — этого он не сказал. Слова Первосвященника, дерзкие, жестокие, но исполненные темной мудрости слова до сих пор не желали ни на минуту покидать его голову. Он понимал, тысячу раз понимал, что отец Бернар был по-своему прав.

И Ингвар был по-своему прав. Они оба были по-своему правы. Это самое страшное. Самое страшное, что только может случиться в жизни.

Легко сражаться за Добро против Зла. Но что делать, когда Добра и Зла больше нет?

Когда противостоят друг другу две равно правых стороны, значит ли это, что выбрать любую из них — значит пойти против правды? И значит ли это, что раз ты идешь против правды, значит, в любом случае сражаешься за ложь?

— Но разве вы не заслужили мира? — спросила Ханна, — Ведь вы столько лет сражались. Восемь лет… Вы проливали кровь ради Эормуна. Ради своей страны. Ведь вы устали, мой супруг.

— Устал, — согласился Этельберт, — Устал. Много лет как. Ты представить не можешь, как я устал.

Да только кому и когда это было интересно. Если бы он сказал что-то подобное, пока был жив отец, то услышал бы в ответ лишь презрительное обвинение в слабости. Король не имеет права устать. Король должен нести свое бремя.

Как-то раз, еще в юности, Этельберт спросил у отца, неужели ему не тяжело носить порой часами на голове добрых семь фунтов золота. Какой смысл носить на голове столько металла? Это