Война среди осени. Расплата за весну - Дэниел Абрахам

будто Семаю не терпелось покинуть библиотеку. Маати показалось, что пленение Неплодного волнует молодого поэта больше, чем его самого. Шагая по лестницам и коридорам наверх, в свои покои, Маати подумал, что Семай должен привыкнуть к новому порядку вещей. Однако ему будет нелегко. Он добрый человек, а для таких, как он, в мире осталось мало места.

Маати все еще размышлял о тьме, нависшей над миром, когда вошел в свою комнату. Он не сразу заметил, что на его кровати сидит Лиат. Маати поднял глаза, лишь когда она кашлянула. Сдавленно, судорожно, будто всхлипнула.

Он бросился к ней:

– Что стряслось, родная? Что случилось?

Ровный свет лампы бросал тень на ее лицо. Глаза у Лиат покраснели, веки припухли, а щеки покрылись розовыми пятнами: совсем недавно она плакала. Лиат попыталась улыбнуться.

– Помоги мне, Маати-кя. Поговори с Найитом.

– Хорошо. Конечно, я поговорю. Но что случилось?

– Он… – Лиат замялась, глубоко вздохнула и начала снова: – Он не хочет ехать со мной. Что бы ни случилось, он намерен остаться тут и защищать ее детей.

– Что?

– Киян. Она попросила его присматривать за Данатом и Эей, и теперь он решил остаться на севере. Он не хочет ехать домой. У него есть жена и его ребенок, а он променял их на семью Оты. А вдруг кто-то увидит, что он… кто-то поймет, чей он сын? Что, если они с Данатом станут смертными врагами?

Маати сел рядом с Лиат и взял ее за руку. Уголки ее губ печально опустились. Маати поцеловал ее руку.

– Он так и сказал? Сказал, что останется в Мати?

– Мне и без того все понятно. Я вижу, как он смотрит на них. Как только я заговариваю о весне и юге, он улыбается этой своей неотразимой фальшивой улыбочкой и заводит разговор о чем-то другом.

Маати кивнул. Пламя в светильнике дрогнуло и зашипело. На стенах закачались тени.

– Что же с ним такое? – ласково спросил он.

Выдернув руку из его пальцев, Лиат изобразила жест вопроса. По глазам было видно, что она злится. Маати закусил губу и поднял брови.

– Он с удовольствием выполняет долг, который, как я понял, возложили на него нарочно. Чтобы его отвлечь, избавить от чувства вины. Он полюбил детей Оты…

– Других детей Оты, – вставила она, но Маати знал ее слишком хорошо, чтобы обидеться.

– Их очень легко полюбить. Они оба невероятно милые. А Найит не хочет разговаривать о том, чего никто не знает. О ребенке, который, быть может, давно мертв. О жене, которую не любит, о городе, который разгромили гальты. Зачем ему об этом говорить? Эти разговоры не принесут ничего, кроме боли.

– Ты думаешь, я совсем дурочка.

– Я думаю, он тебе не сказал, что останется. Ты сама это поняла, а ведь ты не делаешь резких выводов просто так, без оснований. Значит, что-то произошло?

Ее лицо съежилось: брови сдвинуты, плотно сжаты губы, глаза прищурены, как у бойца, который ждет удара.

– Я боюсь. Ты это хотел услышать? Ну хорошо. Я боюсь.

– За него?

– За всех нас! – Лиат встала и принялась ходить по комнате. – За тех, кто остался в Сарайкете. За тех, кто живет в Мати. За тех, с кем я незнакома. Сколько людей убили гальты?

– Не знаю, родная.

– И никто не знает. Никто не знает, сколько они пролили крови. Сколько еще прольют. Когда я сюда ехала, я еще понимала, что к чему в этом мире.

– Ты ведь и сама хотела многое изменить, когда попросила уничтожить всех гальтов.

– Да, Маати. Да. Чтобы предотвратить все то, что сейчас происходит. Чтобы наш мир остался прежним.

Она плакала, хотя по голосу это было незаметно. Слезы просто катились у нее по щекам, а она металась из угла в угол, как птица в клетке.

– Я не знаю гальтов. Я их не люблю. Пусть все они умрут, мне все равно. Но что с нами будет? Что будет с ним? Что уже стало с нами?

– Тяжело, правда? Когда нечем себя отвлечь. Так всегда бывает. Раньше ты заботилась о целом городе, а теперь все позади. Остается только ждать. И я тоже это пережил. Если бы у меня не было работы с пленением, я и сам потерял бы голову.

Лиат остановилась, сплетая пальцы, не зная, куда деть руки от волнения.

– Не могу так больше. Все время жду, что все вернется. Что мы поедем в Сарайкет и снова займемся делами. Будем вспоминать это страшное время, как неурожайный год.

– Назад пути уже нет.

– Что же с ним будет?

– С ним? Ты думаешь только про Найита? Только о нем волнуешься?

Слезы все текли по щекам Лиат. В ее улыбке соединились радость и печаль.

– Он мой сын. О ком еще мне думать?

– С ним все будет хорошо, – сказал Маати и сам услышал в своем голосе уверенность. – Мы остановим гальтов. Я остановлю. Наши дети выживут, а их – погибнут. Нам не придется голодать, а им придется. С Найитом все будет хорошо. Когда все закончится, он покинет Оту-кво. Поедет с тобой, потому что в Сарайкете у него остались жена и сын, а он не такой человек, чтобы их бросить.

– Не такой? – спросила она с мольбой в голосе.

– Если Ота его отец, тогда посмотри: он пожертвовал свободой и гордостью, чтобы защитить Даната и Эю. Если он мой сын: я до последнего хотел быть с вами. Это ведь ты ушла.

– А если он мой сын? Как он тогда поступит?

– Тогда он будет прекраснее всех живущих и останется таким до глубокой старости. И будет любить своего ребенка так же, как ты любишь его. Глупый вопрос.

Лиат не могла удержаться и рассмеялась. Маати встал и взял ее за руки. Она вся пахла слезами – влагой, солью, плотью. Словно кровь, только без запаха железа. Он поцеловал ее в макушку.

– Все будет хорошо. Я знаю, что делать. Семай мне поможет. Ота выиграл для нас время. Беда пройдет стороной.

– Не пройдет, – прошептала Лиат ему в плечо, а потом добавила с надеждой и как будто сдаваясь. – Но пусть она случится с кем-то другим.

Они стояли и молчали. Маати чувствовал тепло ее тела. За все эти годы они столько раз держали друг друга в объятиях. С вожделением и стыдом, с наслаждением и любовью. В печали. Даже когда злились друг на друга. Он помнил ее на ощупь, по звуку дыхания, по тому, как ее рука обвивала его плечо. Никто в мире не знал его так, как она. В их жизни было то, чего не мог разделить с ними Ота: