"Инженер Петра Великого". Компиляция. Книги 1-15 - Виктор Гросов

Первый запуск прошел в напряженной тишине. Мастера, глядя на шипящие трубки, украдкой крестились.

— Рванет, барин, — мрачно пророчил старый кузнец Прокоп. — Нечистая сила это, воздух горючий.

— Если вентили без дела не крутить — не рванет, — отрезал я. — Поджигай!

К горелке поднесли факел.

Пых!

Голубоватое облачко вспыхнуло, мгновенно наливаясь ровным, белым светом. Никакого дрожания, свойственного свечам или лучинам. Стабильное, мощное горение.

Повинуясь моему жесту, механик открыл вентиль на полную. Пламя выросло, яркость скакнула вверх.

Цех преобразился.

Вместо унылых пляшущих теней под потолком вспыхнули десятки маленьких солнц. Искусственный свет залил станки, верстаки, изможденные лица рабочих. Каждая стружка, каждая пылинка на полу стали видны так четко, словно крышу цеха снесло ураганом, впустив внутрь полдень.

Люди замерли, глядя на огни как на сошедшее с небес чудо.

— Ишь ты… — прошептал Прокоп, щурясь с непривычки. — Светло, как днем. И копоти нет.

Это была победа. Первая в России система промышленного газового освещения. Мы украли у зимней ночи восемь часов, получив возможность работать в две смены без потери качества. Стоя в центре цеха и вдыхая слабый, сладковатый запах очищенного газа, я понимал: это запах прогресса. Мы дали людям огонь не для убийства, а для созидания.

Тем не менее, где-то во мраке петербургских трущоб моя ищейка продолжала искать человека, способного этот свет погасить. Щеглов представлял угрозу не сам по себе, а как носитель информации. Найти его раньше конкурентов стало задачей номер один.

Зима вступала в свои права, укрывая Игнатовское пушистым белым саваном, но завод не спал. Мы готовились к весне. К новой кампании. К войне совершенно иного типа.

Тишину кабинета нарушал лишь скрип карандаша. Мои мысли витали далеко от заснеженной земли, там, где гуляют ледяные ветры и плывут мои «Катрины».

Воздушная война — это не просто сброс камня на темечко врагу. Это математика. Баллистика. И химия, возведенная в абсолют.

Передо мной лежал чертеж гондолы. Легкий и прочный каркас из ясеня, обшитый промасленной парусиной. В полу — люк. Память услужливо подкинула картинки из прошлой реальности: под Парижем мы вручную выкатывали дубовые бочки, поджигали бикфордовы шнуры и пинками отправляли их вниз, молясь, чтобы фитиль не погас или заряд не сработал преждевременно. Варварство. Ветер разносил снаряды по всей округе, эффективность была смехотворной, а риск для экипажа — запредельным.

Мне требовалась хирургическая точность. Механизм, исключающий дрожащие руки бомбардира и капризы погоды.

На ватмане начал вырисовываться бомбовый отсек. Под полом гондолы разместилась кассета — сварная рама из легкого уголка с двумя рядами ячеек.

На смену бочкам пришли каплевидные снаряды из тонкой жести. Аэродинамика диктовала свои условия: фанерные стабилизаторы на хвосте не дадут бомбе кувыркаться, заставляя ее идти носом вниз, подобно стреле. Внутри — «Дыхание Дьявола». Тысячи градусов в эпицентре, чудовищное давление, выжигающее кислород и ломающее стены ударной волной.

Оставался вопрос сброса. Десять отдельных рычагов? Исключено. В горячке боя пилот неизбежно запутается. Требовалась автоматика.

Решение подсказала механика обычной музыкальной шкатулки. Вращение вала рождает мелодию. В моем случае — мелодию смерти.

На чертеже появился длинный стальной распредвал, проходящий вдоль всей кассеты. Спиральное расположение кулачков-эксцентриков со смещением в пятнадцать градусов превращало хаос в систему. Бомбы висели на подпружиненных стальных крюках-замках, открывающихся от нажатия тяги.

Пилот вращает штурвал. Один оборот — одна секунда. Вал проворачивается, первый кулачок давит на тягу. Щелчок — бомба пошла. Еще пятнадцать градусов — вторая. Третья.

Бомбовая дорожка. Ковер огня, накрывающий вражеские позиции с метрономной точностью. Равномерно, неотвратимо, без суеты.

Теперь — прицеливание.

Висеть за бортом, пытаясь поймать цель, когда в лицо бьет ледяной ветер на скорости сорок верст в час — удовольствие для мазохистов. Горизонт завален, ориентиры пляшут, слезы застилают обзор. Эффективность такого бомбометания стремится к нулю.

Нужен оптический визир.

Карандаш набросал эскиз перископа, проходящего сквозь пол кабины. Сердце прибора — женевские линзы. Идеальная шлифовка, чистое стекло без пузырей — лучшее, что можно купить за деньги в этом столетии. Просветления оптики еще нет, но и этого хватит.

Однако просто видеть цель мало. Бомба летит по параболе, сохраняя инерцию корабля. Сброс точно над объектом гарантирует перелет на сотни метров. Необходимо упреждение, зависящее от высоты и скорости.

В окуляре прицела появилась сетка. Тонкие нити? Конский волос сгниет, паутина слишком хрупкая.

Ювелирная техника. Отожженная медная проволока, прокатанная через фильеру до толщины волоса. Прочная, нержавеющая, вечная.

Сетка координат легла на бумагу. Вертикаль — высота (данные с барометра). Горизонталь — путевая скорость (определяется по сносу относительно земли). Наклонные линии — угол сброса.

Алгоритм прост: пилот смотрит в трубу. Цель — вражеский лагерь или крепость — ползет по сетке. Зная высоту, допустим, 500 метров, и скорость, он выбирает нужную линию. В момент пересечения целью этой линии звучит команда «Сброс!».

Пилот вращает штурвал бомболюка. Бам-бам-бам. Серия уходит по дуге, накрывая квадрат с математической неизбежностью.

Это уже не война удачи. Это война расчетов. Поединок, в котором побеждает тот, у кого лучше оптика и быстрее ум.

Отложив карандаш, я потер уставшие глаза. Схема готова. Осталось воплотить ее в металле и стекле, а затем — научить людей пользоваться этими инструментами апокалипсиса.

Система выглядела примитивной, зато надежной. В теории.

— Андрей! — рявкнул я.

Нартов возник на пороге, на ходу вытирая руки промасленной ветошью.

— Готово?

— Эскиз есть. Отдавай в модельную, пусть готовят макет замка. Пружину ставь тульскую, самую жесткую.

— Сделаем, Петр Алексеевич. А вы… на полигон? «Любава» под парами.

Карандаш со стуком упал на стол.

— Иду.

Морозный воздух обжег легкие, стоило нам выйти во двор. Снег жалобно скрипел под сапогами, но взгляд сразу приковало испытательное кольцо. Там, окутанный паром, застыл зверь.

«Любава» давила своей мощью. Клепаная спина горизонтального котла лоснилась, напоминая шкуру кита, выброшенного на железный берег. Высокая труба, увенчанная конусом-искрогасителем, лениво выплевывала в белесое небо струйки пара, а красные колеса с массивными противовесами казались напряженными мышцами, готовыми к прыжку.

Сзади, словно хвост, тянулись пять платформ, груженных чугунными чушками. Сто тонн балласта. Сто тонн вызова.

В будке машиниста царило пекло. Пахло горящим углем, раскаленным металлом и перегретой смазкой. Мокрый от пота кочегар остервенело шуровал в топке длинной кочергой, поддерживая адское пламя.

— Давление? — бросил я, сверяясь с манометром.

— Семь! Держит как миленькая, ни единого свища!

Взгляд упал на инжектор — мою главную гордость и, одновременно, нескончаемую головную боль. Никаких насосов, никаких поршней. Чистая гидродинамическая