Чародей выходит на охоту - Сергей Борисович Рюмин

ли настоя. Я бросил в чашку один кусочек сахара, помешал ложечкой. Макарыч пил вприкуску, по очереди макая в чай и откусывая то кусок сахара, то сушку. Сушки у него были твердые, как камень. Зубы сломаешь.

— Чем заниматься будешь? — спросил я.

Макарыч пожал плечами:

— У меня дел много: дом, сад, огород. Машину свою подшаманить тоже надо. «Уазик-то» казенный сдать придется.

— А какую же ты машину шаманить собрался? — удивился я.

— Так «Нива» у меня стоит в гараже, — ответил лесник. — Года два на ней не ездил. Теперь восстанавливать буду. Впрочем, у меня еще две недели отработки. На дальний кордон всё равно придется ехать.

— Поехали вместе, — предложил я. — Мало ли что. Я заодно проветрюсь.

— Там сосны строевые, — заметил лесник. — Из них бревна на срубы отличные получаются. От нас далеко. Их в соседний район вывозят. Так безопаснее. Составишь компанию, от помощи не откажусь. Честно скажу, одному туда опасно соваться.

Мы договорились выехать завтра, на следующий день, утром в семь часов. Я засобирался уходить, встал, но Макарыч смущенно остановил меня:

— Антон, тут дело есть к тебе…

В принципе, я этого «дела» ждал весь вечер. Полагаю, что все наши разговоры были лишь прелюдией к нему.

— Сделай еще десяток «карандашей», — попросил Василий Макарович, протягивая мне картонную коробку с обломками. — Это, как ты просил, использованные.

Я взял в руки коробку, вытащил один обломок, другой, третий.

— Макарыч, — усмехнулся я. — Это не мои карандаши. Это пустышки. Тебя, видимо, ввели в заблуждение, подсунув фальшивки.

— Да ладно? — не поверил он. — Не может быть!

Желтых цветов в его ауре не наблюдалось.

— Ну, что, я свои амулеты не определю? — засмеялся я. — Ты кому их передавал?

Василий Макарович поморщился, не желая отвечать.

— Макарыч! — повысил голос я, потом махнул рукой. — Ну, не хочешь говорить, как хочешь. Но амулетов больше не будет. Я предупреждал. Извини.

Опрашивать его под заклинанием я не рискнул. Трудно было предугадать, как себя поведет его слуга шишок, когда увидит моё воздействие на хозяина. И рисковать не хотелось. Да я и так догадывался: к Ганиной Марии Кирилловне уходили артефакты. А уж куда от неё?.. Да мне, собственно, это было уже не важно, совсем не важно.

— До завтра! — распрощался я с лесником.

Наталья появилась как раз в момент моего движения «короткой дорогой» от Бахмачеевки домой, в Кочары. Прямо передо мной из темноты леса на тропе, по которой я ехал на велосипеде, возник светящийся силуэт женщины в старинном длинном сером платье-рубахе с вышивкой. От неожиданности я выкрутил рулем в сторону, нажал тормоз. Переднее колесо врезалось в корень дерева. Я вылетел из седла, больно ударился обо что-то твердое локтем и левым боком. Однако тут же вскочил на ноги. Прямо передо мной стояла бывшая моя возлюбленная Наталья. Негоже валяться у неё в ногах-то!

— Млиат! — выругался я во весь голос. — Наташка! Нельзя так шутить! Так и убиться недолго.

Я потер локоть, ребра слева, одновременно накладывая конструкт «айболит» и туда, и сюда. Вроде полегчало.

— Чего тебе, болезная? — нарочито грубо осклабился я. — Забыла что-то, а?

— Прости меня, любимый мой! — она замерла в паре шагов от меня, протягивая руки. — Так нам написано на роду! Прости. Иди ко мне скорее!

Наталья стояла, протянув ко мне руки, не двигаясь, молча, как будто ожидая моих ответных действий.

— Наташ, ну так нельзя! — повторил я и шагнул к ней, протягивая руку навстречу. Её улыбка вдруг превратилась в оскал. Она рванулась ко мне, стремясь заключить меня в объятия. Ей навстречу вылетел конструкт оцепенения, которым я сковывал души.

Я угадал. Фигура Натальи мгновенно стала бесплотной, полупрозрачной. По ушам ударил громкий вой, переходящий в визг до ультразвука. Я невольно рухнул на колени, зажимая уши, зажмурился.

«Так визжат баньши», — мелькнула мысль.

На секунду вой стих, сменившись издевательским смехом. Это дало мне немного времени для передышки. Я ударил «дротиком». Привидение или призрак замер. Черты Натальи сгладились, исчезли. Сейчас передо мной стояла бесплотная фигура неизвестной мне девушки или женщины, вместо лица у которой был голый череп с пустыми глазницами и развивающимися редкими длинными волосами. Призрак завис. Осталось только развеять его, что я и не замедлил сделать.

Я облегченно вздохнул. Поднял велосипед, перекинул ногу через раму, собираясь ехать дальше, как на дороге возник Еремеич.

— Что тут такое? — гневно возопил он. — Ты вызвал нежить?

— Какое, нафиг, вызвал⁈ — в ответ возмутился я. — Меня самого чуть не сожрали! Чучело, на баньши похожее, только бесплотное. Орёт, как потерпевшая, уши в трубочку свернулись.

Еремеич задумался, почесал затылок. Я обратил внимание на его всклокоченный вид, отсутствие шляпы. Видимо, собирался впопыхах, как по тревоге.

Он склонился, чуть ли не обнюхал землю вокруг меня, тропинку, распрямился и довольно улыбнулся.

— Это Вторуша была! — заявил он. — Душа девицы замученной. Ее давно, еще до татар здесь снасильничали да убили лихие люди. А тело так и бросили в лесу. Косточки-то её я потом прикопал, чтоб лесные звери не растащили, да она по всему лесу не шлялась. Она до смерти своей у ведьмы в ученицах ходила. Так-то останки её в чащобе лежат, бурьяном поросли: не дойти, не пройти. А вот «короткая тропа», которую ты проложил, магию свою в неё вложил, случайно прямо по её косточкам и прошла.

Он хмыкнул.

— Ей же, почитай, почти тысяча лет! — чуть ли не восхитился он. — Её при жизни Род силой колдовской не обделил, а тут еще она и мертвецкой силы скопила за тыщщу лет! И ведь никого до тебя не тронула, со свету не сжила… Ну, ты силён, Антоха!

Он цепко взглянул на меня, удивленно покачал головой.

— И много у тебя таких сюрпризов по лесу прикопано? — спросил я. — Душ неприкаянных тысячелетней давности?

Еремеич согнал улыбку с лица, вздохнул:

— Лес у меня старый, даже, пожалуй, древний. В нём еще волхвы от княжьих крестителей прятались. А уж сколько здесь лихих людей прошло, сколько они народу сгубили да закопали, перечесть невозможно.

— Так, что если вдруг столкнешься с умертвием, — продолжил Еремеич, — не удивляйся. Помни, что они облик дорогих тебе людей перенимают, чтоб тебя